Книга Ветры над усадьбой «Литтл Балморал», страница 48 – Софи Жомен

— Я опасалась сюда возвращаться, не знала, что меня ждет, а главное, боялась очутиться лицом к лицу со своим прошлым, со своими воспоминаниями. А тут еще этот телефонный звонок, из-за него теперь все покатится кувырком.

— Хочешь об этом рассказать?

Она кивает.

— Художественная галерея сообщила мне о продаже одной из тетиных картин. Мне причитается за нее сто тридцать тысяч евро.

Я восхищенно присвистываю.

— Куча денег!

— Именно…

Я смотрю на нее, в ее глазах блестят слезы, она вот-вот расплачется.

— Тебя это печалит?

— Нет. То есть да. Знаешь, я всегда жила скромно, мне трудно осознать, что со мной теперь происходит.

— Произошло хорошее событие, твои денежные трудности частично устранены.

— Да, благодаря тете, к которой я привыкла плохо относиться – как выясняется, зря. Не уверена, что я этого заслуживаю.

— У всех есть причины чувствовать себя виноватыми, в этом смысле никто не заслуживает того, что имеет, но, по-моему, мы должны быть благодарными за все, что само идет к нам в руки. Делать наоборот – нарываться на неприятности. Одним словом, я рад за тебя, Федра.

— Спасибо… – вздыхает она.

Кленовый лист отрывается от ветки и опускается на скамейку между нами. Я беру его, чтобы рассмотреть, глажу тонкие бурые прожилки на ярко-алом полотне листа, переворачиваю его и даю Федре, та осторожно к нему прикасается.

— Соскучилась по Канаде?

— Еще не успела.

— Неужели?

— Это либо придет, либо нет. Все равно у меня уже нигде нет родни. Я осталась совсем одна.

У меня просится с языка ответ, что у нее есть я, но кто я для нее? Да, в ранней юности она отдала мне свое сердце и даже свое тело, но что это значит теперь? Я тот, кого она в силу обстоятельств забыла, что с того, что я ее не забыл?

— Уверен, к тебе все вернется.

Она признательно улыбается.

— А ты?

— Что я?

— Ты собираешься создать с кем-то семью, завести детей?

Этот вопрос так меня удивляет, что я не сразу соображаю, что ответить.

— Как тебе сказать…

— Нет, извини, не надо отвечать, это неуместный вопрос.

— Вовсе нет, просто…

Не могу же я признаться ей, что после нее запретил себе мечтать о чем-либо подобном!

— Вот вырасту, тогда и… – бормочу я, пытаясь превратить все в шутку.

Федра опять улыбается, мне это нравится, она вся светится в этот момент.

Мы оба молчим. Странное молчание, в нем присутствует что-то необъяснимое, это пауза с ароматом ностальгии.

— Ты обозлился на меня, когда я улетела, решил, что я нарочно ничего тебе не сообщила?

Я решаю ответить честно, но без надрыва, ведь он уже не имеет никакого смысла.

— Да, было дело.

— Я тоже на тебя злилась… Странная штука жизнь, правда? Люди встречаются, расстаются, ненавидят друг друга, а потом понимают, что ошибались.

— Я никогда тебя не ненавидел, Федра.

Она опускает глаза.

— А я тебя – да.

Я чувствую, что настал момент для шутки.

— Это потому, что ты всегда была злопамятнее меня.

Я легонько пихаю ее локтем, чтобы разрядить атмосферу.

Потом я встаю, давая понять, что тема исчерпана, но она хватает меня за рукав. Я замираю, от тепла ее пальцев у меня перехватывает дыхание.

— Я рада, что ошиблась, Адам.

Она поднимает на меня глаза – такие зеленые, такие бездонные, такие пленяющие, что я борюсь с острым желанием поцеловать ее прямо здесь, под кроваво-красным кленом, призвав в свидетели осень, – ведь мы раз сто делали так тогда, в далекой юности. Но я беру себя в руки.