Книга Ветры над усадьбой «Литтл Балморал», страница 19 – Софи Жомен

Кухня поражает меня чистотой. Не помню, чтобы каменная напольная плитка из Салерно с цветочными узорами когда-либо так сверкала. Нигде ни следа паутины или пыли, ни крошки на широком четырехугольном столе, нигде ничего не валяется, хотя тетя никогда не считалась фанатичной сторонницей образцового порядка и хирургической чистоты. Даже конфорки на пузатой белоснежной плите сверкают, как новенькие. Я с улыбкой вспоминаю наше с тетей общее свойство – безразличие к кухне. Я уверена, что никогда не подойду к этой газовой плите.

Я заглядываю в подсобку для стирки, тоже поражающую своим образцовым порядком. Для меня очевидно, что кто-то тщательно прибрался здесь после тетиных похорон.

Гостиная – самое светлое помещение во всем доме. К ней примыкает просторная веранда в стиле ар-деко, окна которой выходят на восток, панорамные окна столовой выходят на сад, а южные – на окружающую дом террасу. Здесь та же ситуация: надраенный паркет, отмытые до прозрачности окна, подушки на угловом диване и на креслах разложены с удивительной аккуратностью, бахрома ковра выглядит причесанной, в камине ни крупинки золы, даже книги на полках выстроены по линеечке. Мне бросается в глаза букетик свежих цветов в вазе на столике. Кто так здесь постарался? Уверена, что не нотариус, хотя у меня создалось впечатление, что он питал к моей тете немалое уважение. Элизабет Пине – вот кто, скорее всего, так потрудился в доме.

Дверь сбоку от главной лестницы ведет в другие помещения первого этажа. Сразу за ней тянется коридор с дверями в четыре комнаты. В тетину комнату я вхожу с тяжелым чувством. Кровать застелена, на одной из подушек осталась сидеть ее фарфоровая кукла с застывшей полуулыбкой на розовом личике. Я раздвигаю шторы, глажу кончиками пальцев пестрый самодельный плед на подлокотнике кресла, рассматриваю туалетный столик и украшения на маленькой металлической подставке. Такое впечатление, что тетя ненадолго отлучилась и скоро вернется…

Она была кокеткой, любила краситься, причесываться, наряжаться, чем раздражала мою мать с ее культом простоты. Тетя была даже немного эксцентричной – так проявлялась, без сомнения, ее творческая натура. Она носила короткую стрижку, асимметричное каре с приподнятым затылком, иногда красила волосы и тогда ходила брюнеткой или платиновой блондинкой, но, бывало, переставала стесняться своей седины. Когда-то она казалась мне яркой модницей, но так продолжалось только до поры, пока я не узнала, что модничает она отчасти на деньги моей бабушки, пока моя мама во всем себе отказывает и всего лишь раз в год подрезает отросшие концы волос.

Я выхожу из комнаты и плотно затворяю за собой дверь. На втором этаже есть еще три комнаты, теперь нежилые. Я заранее знаю, в которой из них расположусь: в той, в конце коридора, которую занимала в детстве. Войдя туда, я испытываю удивление: здесь тоже ничего не изменилось. Кровать, шкаф и комод, все из необструганной сосны, большой ковер из плетеного джута, белые парусиновые шторы – ко всему этому, похоже, не прикасались все девять лет, как и к забытыми мной на прикроватной тумбочке ручке, обсыпанной розовым бисером, и блокноту. От этого зрелища у меня щемит сердце, впервые за этот день я испытываю непрошеный прилив чувств. Почему тетя оставила все как было? Рассчитывала на наше возвращение? Это невозможно понять, зная о ее многолетнем молчании.