Онлайн книга «Недосказанное слово»
|
— Начинайте, Иван Федорович, мы вас все внимательно слушаем. Иван Воловцов подошел к предстоящему докладу с предельной собранностью и полной мерой ответственности — на его столе лежала толстая папка уголовного дела об убийстве горничной Матрены Кулебякиной и поджога дома Генриетты Павловны Свирской, а также четыре тетради, перевязанные лентами, и небольшая стопка исписанных бумаг. Поднявшись, Иван Федорович заговорил размеренным уверенным голосом: — Я начну с ошибок следствия, проведенного судебным следователем Черенковым… Знакомясь с завершенным следственным делом, я обратил внимание на то, что в бумагах следственных мероприятий и протоколах допросов куда-то запропастились следы, оставленные злоумышленником на жестяном подоконнике окна комнаты Матрены Кулебякиной. Следы эти, явно ведущие на улицу и принадлежащие преступнику, через окно скрывшемуся с места преступления, были замечены при осмотре места происшествия околоточным надзирателем Деминым, о чем им было доложено судебному следователю Черенкову. И эти следы фигурировали в расследовании, когда Черенков поначалу подозревал в убийстве и поджоге местного дворника Ерофея. А вот когда у дворника оказалось неоспоримое алиби, внимание судебного следователя переключилось на поклонника — если можно так сказать — Матрены Кулебякиной, некоего Тавриона Христофоровича Жилинского. И следы на подоконнике, которые оставил преступник и никто иной, будто бы испарились. Исчезли из дела, словно их и не было! Налицо игнорирование неудобных для следствия улик и подгонка доказательств под единственно имеющуюся версию… — Черенков это сделал умышленно, как вы считаете? — спросил прокурор Завадский с некими зловещими нотками в голосе и стал испепелять Воловцова своим взглядом. Его высокородие Геннадий Никифорович был из тех людей, которые умеют слушать молча. Вопросов он почти не задавал — не из равнодушия, а из привычки к выверенной точности: Воловцов, как он знал, сам заранее просчитывал возможные сомнения и строил свой доклад так, чтобы не оставлять в нем пустот. А если вопросы и возникали, то лишь самые незначительные — и быстро теряли смысл под тяжестью изложенных фактов. Прокурор Судебной палаты Завадский, напротив, слыл человеком дотошным и строгим до мелочей. Кавалер семи орденов, в том числе ордена Святой Анны II степени, он готовился со временем занять почетное и вместе с тем обязывающее место сенатора — звание, даруемое за беспорочную, усердную службу Отечеству и государю императору. И потому всякое упущение, любое незнание или, упаси Бог, ошибка в завершенном уголовном деле казались ему недопустимыми — почти нравственным проступком. Того же он требовал и от подчиненных, не делая в этом ни малейших исключений. — Не думаю, чтобы судебный следователь Черенков изначально задался целью сделать из подозреваемого им Жилинского убийцу, грабителя, а еще и поджигателя, — не сразу и не очень твердо изрек Иван Федорович. — Конечно, Черенков хотел поскорее завершить начатое дело. С триумфом, так сказать… Тем самым отличиться перед своими руководителями, что абсолютно не является чем-то предосудительным, — искренне добавил судебный следователь по особо важным делам. — И попал под довлеющее влияние разрабатываемой им версии, к сожалению, единственной, что Таврион Жилинский и есть тот самый злодей, неоднократно преступивший закон в доме госпожи Свирской в Живодерной слободе. И что это его фамилию, начинающуюся на «жил», назвала фельдшеру кареты «Скорой медицинской помощи» Ивантееву Матрена Ивановна Кулебякина в последнюю минуту своей жизни. Естественно, под влиянием версии в виновности Жилинского и собранных против него улик все внимание судебного следователя Черенкова было приковано к этому подозреваемому. А что шло вразрез или не стыковалось с принятой им версией, отметалось как ненужное или попросту не замечалось. Так не были замечены и не подверглись допросу несколько ключевых свидетелей, показания которых доказали бы невиновность Тавриона Жилинского и пролили бы свет на личность крестника госпожи Свирской Аркадия Ильича Горского… |