Книга Недосказанное слово, страница 7 – Евгений Сухов

Госпожа Свирская последовала за ним.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, дворник уперся в запертую дверь. Не долго думая, он со всей силой хрястнул по ней кулаком. Верхняя доска полотна треснула. Ерофей ударил еще раз, и половина треснувшей доски вылетела наружу. Он просунул руку в образовавшуюся дыру, пошарил ладонью за дверью и нащупал ключ, торчавший изнутри в замочной скважине — повезло! Повернул его, и замок щелкнул: дверь распахнулась.

В лицо ударил густой, тяжелый дым, горьковатый и удушливый. Сквозь него просматривалась комната, словно вывернутая наизнанку: вещи разбросаны, тяжелая мебель сдвинута с прежних мест, оба настенных креста валялись на полу, а диван был окрашен буро-красными пятнами.

У стены, в лужице алой, еще не запекшейся крови, лежала Мотя. Ее горло было перерезано; тело неподвижно, глаза закрыты — ни малейших признаков жизни. В воздухе стоял запах железа и гари, от ужаса застучала в висках кровь.

Картина была столь ужасающей, что всякий, увидь ее во сне, закричал бы от кошмара и, пробудившись, еще долго дрожал бы от животного страха. Но это был не сон. Это была явь — жестокая, холодная и беспощадная, оставляющая после себя лишь немую дрожь и глухое чувство безысходности.

Еще минута — и в квартире воцарилась невообразимая суматоха. Повсюду носились люди, сбежавшиеся на пожар и плотно заполнившие просторную гостиную Генриетты Павловны, куда при иной ситуации никому из них и на порог не войти. Одни спешили помочь с тушением, другие — в суете хватали то, что плохо лежало.

Гул стоял такой, что напоминал шум многолюдного базара: голоса перекрывали друг друга, и слова терялись в общей какофонии.

Вдруг чернявый мужик в холщовой рубахе, нанковых штанах и, по случаю праздника, в наброшенном на плечи пиджаке, подвыпивший и слегка шатавшийся, ухватил Мотю под руки. Он поднял ее с пола и, таща вниз, громогласно с вытаращенными глазами выговаривал кому-то невидимому:

— Ну уж не-ет… Тела-то я никому не отдам!

Генриетта Павловна хотела вмешаться, но дым, крики и мелькавшие люди полностью лишили ее ориентации — все вращалось вокруг, и мозг едва успевал воспринимать происходящее.

Вдруг из суматохи вынырнул Аркадий Горский. Она крикнула ему, едва различая сквозь шум собственные слова:

— Аркаша, помоги!

Горский что-то прокричал в ответ; его слова Генриетта Павловна не разобрала. Аркаша ринулся на огонь без колебаний — словно в рукопашную. Он распахивал окна; метался с ведрами из угла в угол, поливая воду на огонь; сбивал языки пламени душегрейкой; то исчезал в клубах дыма, теряясь из виду Генриетты Павловны, а то вновь внезапно выныривал — почти нереальный, как видение среди огня. Его движения казались беспорядочными, но в этой лихорадочной суете угадывалась твердая, почти упрямая уверенность человека, знающего, куда и зачем направлен каждый его жест. Уследить за ним было невозможно.

Комната утопала в дыму. Пламя, словно насмехаясь над усилиями людей потушить его, плясало по оштукатуренным стенам; тени метались, переплетались, сливались в одно живое беспокойное пятно. Воздух раскалился, задрожал, наполняясь гулом огня.

Народу набежало множество — слишком много. Люди толкались, путались друг у друга под ногами, кричали, суетились, больше мешая, нежели помогая. Откуда их образовалась такая прорва — оставалось большой загадкой. Многие были навеселе: лица разгоряченные, глаза мутные, движения неровные. Похоже, их принесло сюда прямо из «Трактира на Кровянке» госпожи Свирской, что стоял неподалеку; разогретые алкоголем, они спешили на пожар с тем же пылом, с каким еще недавно поднимали чарки, — и толку от них было совсем немного.