Онлайн книга «Недосказанное слово»
|
Но вместо этого — одно-единственное слово, вырванное из небытия и тут же в него канувшее. «Жил…» Судебный следователь Черенков поморщился, словно от терпкого привкуса, и вновь склонился над разложенными бумагами. Слово это не давало покоя — бесполезное, темное, упрямо не желавшее складываться ни во что определенное и значимое. А дело между тем уже становилось не простой кражей с убийством, а чем-то более запутанным, липким, как копоть на стенах сгоревшей комнаты. — Нет… — медленно покачал головой фельдшер. — Было еще какое-то слово… первое. Но сказала она его очень тихо. Я его не расслышал. А когда наклонился к ней вплотную… спросил, кто на нее напал… тогда она и выговорила — уже яснее: «жил…» Фельдшер на мгновение замолчал, словно вновь услышал этот негромкий звук — короткий, обрывающийся, как нить. Именно так и прерывается жизнь. — Только и всего, — тихо добавил Ивантеев и кивнул. — Да и то… не слово это, а часть слова. Сказать остальное не успела, ушла бедняжка. В разговоре возникла тяжелая, тягучая пауза. За окном скрипнула телега, где-то хлопнула дверь, но здесь, между столом следователя и стоявшим напротив него фельдшером, все словно застыло. — Вот как? Вы уверены? — резко поднял тяжеловатый взгляд Черенков на Ивантеева. Взгляд его стал острым, цепким, будто он пытался ухватить не человека перед собой, а ускользающую мысль. — Уверен, — твердо ответил Ивантеев. — Будь вы тогда рядом… вы бы тоже так решили. Черенков медленно провел ладонью по столу, сдвигая в сторону бумаги, и тихо повторил, почти про себя: — «Жил…» Он прищурился, всматриваясь в пустоту перед собой, словно надеясь, что слово само продолжится, вытянется в строку, обретет смысл. — И что же это значит? — глухо проговорил он. — Кто «жил»… где «жил»… или, может… как «жил»?.. А то и с кем? И чем дольше он о нем думал, над этим словом, тем явственнее становилось: в этом «жил…» было нечто большее, чем просто недосказанность. Будто за этим обрывком скрывалось целое — имя, судьба, вина, — но все это осталось по ту сторону последнего, уже несказанного вдоха. — Этого я не ведаю, — сдержанно, почти сухо ответил фельдшер. — Да и не мое это дело всякие там догадки строить. Не обучен я этому, господин судебный следователь. Мое дело — помощь оказывать: первичную, неотложную… Ежели требуется, так диагноз определить, меры принять к спасению. Ивантеев говорил ровно, по-служебному, словно отгораживаясь словами от того последнего мгновения в карете, где уже не было ни службы, ни порядка — только уходящая жизнь и нерасслышанное слово. И еще одна беда — он никак не мог позабыть красивого лица угасающей навсегда барышни. Видно, долго оно будет ему чудиться… Черенков еще задал несколько вопросов, больше для порядка, чем по необходимости. Перо скрипело по гладкой бумаге, строки ложились одна за другой, но смысл от этого усердия никак не прояснялся. Наконец он отпустил фельдшера. Дверь закрылась, слегка скрипнув. В комнате стало тише. Следователь остался один. На столе перед ним лежал протокол, и в нем — среди прочих, вполне внятных слов — упрямо темнели три неразгаданные буквы: «Жил…» Вениамин Пантелеймонович долго смотрел на них, будто ожидая, что они сами продолжатся, развернутся, объяснят свою суть. Но нет — они оставались такими же обрубленными, глухими, лишенными всякой определенности. |