Книга Недосказанное слово, страница 9 – Евгений Сухов

— Хорошо, — сухо заметил помощник пристава. — Ты это… огляди тут все как следует. Не спеши. В таких делах каждая мелочь цену имеет. Глядишь — что и зацепится.

— Слушаюсь, — коротко ответил Демин.

Он уже не смотрел ни на кого. Прищурившись, медленно обошел комнату, будто примеряясь к ней заново. Осторожно ступал между перевернутой мебелью, задерживался у закопченных стен, у раскрытого комода, у пятен на полу. Пальцы его едва касались вещей — не трогая, а словно запоминая. В этом деле он был человек тертый: умел видеть то, что ускользало от других, и подмечал всякую мелочь, если та хоть чем-то выбивалась из общего беспорядка.

Тем временем во дворе, под приглушенный гул голосов, фельдшер со своим помощником уложили Матрену на носилки. Осторожно, но поспешно ее вынесли, погрузили в карету, и та, скрипнув рессорами, тронулась с места.

Лошади пошли рысью.

Внутри кареты было тесно, душно и темно. Фельдшер Ивантеев, склонившись над раненой, время от времени проверял пульс — слабый, едва уловимый, словно тончайшая нить, готовая оборваться в любой миг. Колеса глухо стучали по мостовой, и каждый толчок отдавался в ее неподвижном безвольном теле.

И все же на мгновение Мотя очнулась. Веки ее дрогнули. Губы едва заметно шевельнулись, будто пытаясь выговорить что-то, удержать ускользающую и такую важную мысль.

Ивантеев встрепенулся, подался ближе, почти коснувшись ее бледного лица.

— Что? — поспешно, с напряжением в голосе спросил он. — Что вы сказали?.. Повторите… Кто на вас напал? Это важно!

— Жил… — только и удалось услышать Ивантееву до того, как дыхание Моти вдруг оборвалось и глаза начали стекленеть.

Через несколько секунд она покинула этот мир, не сотворив никому ни одного худого дела и не сказав никому слов оскорбительных, а тем паче поносных. Хорошие люди, они долго на этом свете не задерживаются…

* * *

— Что, только и всего она сказала? — переспросил на следующий день судебный следователь Черенков, не поднимая глаз от протокола.

Комната была освещена тусклым утренним светом; за мутным стеклом лениво тянулся серый день. Черенков, сжав тонкими пальцами перо, на мгновение замер, словно вслушиваясь не в ответ фельдшера, а в собственную мысль.

— Именно так, господин следователь. Жил! — ответил фельдшер.

— «Жил»?.. — Он медленно повторил, будто пробуя слово на вкус. — Странно… чрезвычайно странно.

Судебный следователь откинулся на спинку стула, прищурился.

— Поди разберись, что это такое… Начало фамилии? — проговорил он, постукивая пером по столу. — Или… о себе она так? Может, хотела что-то сказать напоследок важное… Да не успела.

В голосе Черенкова звучало не столько недоумение, сколько досада — тихая, почти личная.

И впрямь: как все могло бы сложиться иначе.

Скажи раненая чуть больше — одно имя, одну ясную деталь, — и дело уже сегодня приняло бы совсем иной оборот. Виновный был бы установлен, задержан, представлен… Все — быстро, четко, образцово! Раскрытое уголовное дело об убийстве легло бы уже на стол начальству, и, быть может, в очередном приказе прокурора Московского окружного суда, его превосходительства действительного статского советника ^[3] Алексея Александровича Репейникова, мелькнула бы и его, Черенкова, фамилия — отмеченная, привеченная.

А там — глядишь — и вполне заслуженный чин! Так сказать, «верой и правдою…»