Книга Недосказанное слово, страница 4 – Евгений Сухов

На одной из слободских улиц, именуемой Верхнею, неподалеку от «Трактира на Кровянке», стоит большой двухэтажный дом с мезонином. Крыша у него двускатная, а сбоку пристроена терраска — скорее для виду устроенная, нежели для какой-либо путной надобности. На ней и в погожий день чаю не распить: тесна уж больно, и одному-то развернуться непросто.

Именно в этом доме и разыгралась страшная трагедия, вызвавшая немалую ажитацию не только в самой Живодерной слободе, но и далеко за ее пределами. О случившемся заговорили по всей Москве: город велик, да слух в нем быстр — что ни приключится на одном конце, тотчас отзовется на другом. Да только вместо доброго слова чаще липкий шепот да пересуды разносятся.

А произошло вот что…

* * *

Домовладелица и содержательница «Трактира на Кровянке» Генриетта Павловна Свирская около десяти часов вечера возвращалась от гостей к себе домой. У Дорошевичей, куда она наведывалась нечасто, но всякий раз надолго, и в этот раз ее не желали отпускать столь рано и уговаривали, как могли, повременить еще немного.

— Посидите еще хотя бы до одиннадцати, — увещевала Марина Дорошевич, переводя взгляд с гостьи на мужа. — Живем рядом, а видимся едва ли три-четыре раза в год. Вы ведь у нас известная домоседка… Посидите. А там Эраст вас и проводит — прямо до самого крыльца.

— До самого что ни на есть, — поспешил подтвердить Эраст Дорошевич и, для пущей убедительности, приложил руку к груди. — Честное слово.

— Ничего себе — «хотя бы до одиннадцати», — с легкой иронией повторила Генриетта Павловна. — Да я в это время уже в своей постельке лежу да второй сон вижу.

— Так нынче можно и попозже лечь, — возразила Марина. — Праздник ведь…

— Именно так, — живо подхватил Эраст. — Я вас провожу. Тут и ходу-то — меньше ста саженей.

— Благодарю покорнейше, да все же пойду, — мягко, но решительно ответила Свирская, не склонная изменять своим привычкам ни ради дружеского общества, ни ради праздника. — А блан-манже, сударыня, у вас был превосходный. Давно такого не отведывала.

— Ах, жаль… — Марина Дорошевич пожала плечиками и чуть поджала губы, сделавшись на миг похожей на обиженного ребенка, хотя лет ей было уже под пятьдесят.

— Позвольте, я вас провожу, — поднялся из-за стола Эраст.

— Нет, позвольте уж мне, — почти одновременно с ним встал двоюродный брат Марины, Альберт Иванович Барабышев, горделиво выпрямив спину, и галантно подал Свирской руку. — Не откажите в чести.

— Что ж, извольте… — с легким поклоном ответила Генриетта Павловна.

Генриетта Павловна благосклонно улыбнулась. Альберт Иванович пришелся ей по душе. В его манерах было что-то приятное — не назойливое, но внимательное, с той мерой обходительности, которая не тяготит, а располагает.

Она невольно подумала, что не прочь была бы продолжить это нежданное знакомство — а там, глядишь, и сблизиться. Если бы он, к примеру, предложил увидеться вновь в ближайшие дни, она, пожалуй, не отказала бы… разумеется, после недолгого, для приличия, раздумья.

А отчего, в самом деле, нет? Женщина она свободная, обеспеченная, ни от кого не зависящая. Времена, когда за нее решали другие, давно миновали. Да и некому было решать: она уже много лет жила одна как перст и привыкла полагаться лишь на себя.

Что же до возраста… Альберту Ивановичу сорок семь, ей — пятьдесят четыре. Но разве в этом дело? Пустые условности. Женщина остается женщиной, покуда сама себя таковой ощущает — и годы тут не указ.