Книга Недосказанное слово, страница 5 – Евгений Сухов

Да и что, в сущности, значат эти пятьдесят четыре? Вспомнилось вдруг: еще в прошлом столетии некая Анна Козьмина из Рыбинского уезда родила, будучи в возрасте далеко за пятьдесят, здорового младенца. А совсем недавно писали и о другой — Екатерине, из той же Ярославской губернии, — что разрешилась дочерью в сорок девять с половиной лет. Об этом даже в «Московских губернских ведомостях» упоминали.

Так что нет, пятьдесят четыре — это вовсе не закат. Скорее уж время тихой, зрелой жизни, когда многое становится яснее… И кое-что — возможно.

Барабышев гостил у Дорошевичей уже второй месяц. Приехал он из Вильны по коммерческим делам: поговаривали, что намерен закупить в Москве мануфактурного товару тысяч на пятнадцать. Дела, по-видимому, затянулись, раз принудили его столь долго задержаться в столице. А может статься, шли они и не столь успешно, как хотелось бы, — иначе едва ли рассудительный человек оставил бы свои предприятия в Вильне на столь продолжительное время без надзора. Впрочем, до того Генриетте Павловне не было никакого дела.

За все время ее пребывания у Дорошевичей Альберт Иванович держался большей частью молчаливо и лишь изредка, украдкой, поглядывал на гостью. Несколько раз их взгляды встречались, и всякий раз Генриетта Павловна без труда видела в его глазах — смесь почтительного восхищения и теплого, почти робкого обожания. Так на нее не смотрели уже давно. И это было не только приятно — это пробуждало в душе легкое, давно позабытое волнение и будило мысли, которым она прежде не давала ходу.

Покинув дом Дорошевичей, они направились к ее жилищу неторопливым, почти прогулочным шагом. Оба, казалось, не спешили расставаться. Так бывает, когда между людьми возникает едва уловимая связь — еще не имеющая точного названия, не осмысленная до конца, но уже отчетливо ощутимая. Связь, которая при благоприятных обстоятельствах способна со временем перерасти в нечто весьма серьезное…

Погода стояла для вечерних прогулок самая благоприятная — поистине бархатная. Ни жарко, ни прохладно; дышалось легко и свободно. Теплый, едва ощутимый ветерок чуть трогал еще зеленые листья, и сама тишина, укрывшая слободские улицы, казалась мягкой и уютной. Чувствовалась легкая грусть, которая не омрачала, а, напротив, придавала их настроению особую, тихую прелесть.

Как ни старались они идти медленно, растягивая дорогу, все же путь их окончился неожиданно скоро: вот уже и крыльцо дома.

— А это мой дом, я пришла, — тихо произнесла Генриетта Павловна и, чуть приподняв голову, посмотрела прямо в глаза своему спутнику. — Благодарю вас за то, что проводили.

— Не за что… — несколько смущенно отозвался Альберт Иванович. — Мне было приятно… пройтись с вами. — Он помедлил, словно решаясь, и, собравшись с духом, прибавил: — Позвольте спросить… быть может, мы еще как-нибудь прогуляемся?

Мужчина глядел на нее с явной надеждой, почти не скрывая волнения.

— Быть может… — ответила она после короткой паузы и едва уловимо улыбнулась.

— Прощайте. Я буду думать о вас, — произнес, уходя, Барабышев.

Вот теперь легкая грусть превратилась в настоящую грусть.

«Я тоже», — хотела было сказать Генриетта Павловна, но передумала, правильно решив, что это будет уже лишнее. (Шаг навстречу понравившемуся мужчине, даже если сильно хочется, первой делать не стоит. Надлежит дождаться, когда такой шаг совершит первым мужчина.) После чего ступила на крыльцо и позвонила в дверь. Однако ей никто не открыл. Генриетта Павловна позвонила еще раз и еще, после чего стала беспрерывно дергать звонок в надежде, что ее кто-нибудь да услышит. Наконец, откуда-то сбоку, очевидно, из своей каморки, выбежал дворник Ерофей. Настоящее его имя было Ерикей Елкыбаев. Был он из касимовских татар, родители его обосновались в Москве еще в середине прошлого века. Ерофей, как его все называли, уставился во все глаза на барыню, — как, мол, так: хозяйке дома и не открывают.