Книга Недосказанное слово, страница 30 – Евгений Сухов

Но этого, разумеется, недостаточно, чтобы делать окончательные выводы.

* * *

Взяли Тавриона Жилинского у него дома.

Проживал он в одном из переулков Живодерной слободы, и околоточному надзирателю Демину вместе с двумя городовыми, приданными ему в помощь, пришлось изрядно побродить по кривым улочкам, прежде чем удалось отыскать нужный дом. Впрочем, в слободе иначе и быть не могло: дома ставили не по какому-либо заранее продуманному плану, а как Бог на душу положит. Возможно, было время, когда здесь и вовсе не существовало ни улиц, ни переулков — лишь беспорядочное нагромождение жилищ да заборов.

Жил Таврион Христофорович вместе с престарелой матерью — Тамарой Тихоновной, женщиной тихой и незаметной, пятидесяти пяти лет. Из дому она выходила редко, да и то лишь по крайней нужде: прикупить хлеба, масла да муки или повидаться с золовкой, сестрой покойного мужа Христофора.

Работал Таврион Жилинский на бумагопрядильной фабрике «Товарищества Данилевской мануфактуры» прессовщиком, получал неплохую месячную зарплату в двадцать восемь рублей и в окружении ткачих, ленточниц, красильщиц да мотальщиц чувствовал себя эдаким принцем или, скорее, персидским падишахом. Однако столь завидным обстоятельством — десять девок, один я — не пользовался и шуры-муры с молодыми работницами фабрики не заводил. Говаривали, что имеется у Тавриона зазноба, да только она к нему не благоволит, а вот он по ней и сохнет, и никого прочих из дамского полу подле себя не примечает.

Когда за ним пришли полицейские, он не особенно удивился.

— Черт попутал, — заявил он околоточному Демину, когда тот перешагнул порог его избы. — Да и пьяный был, не ведал, что творил…

— Выходит, ты вот так, сам признаешься в содеянном? — немало удивился полицейский.

— Да что уж теперь-то, — промолвил Жилинский и опустил голову. — Делайте, что вам там положено.

На бумагопрядильной фабрике и впрямь было немало девок да баб: на одного фабричного мужика приходилось по десятку работниц. А ведь еще прежде — до царского манифеста о даровании вольности крепостным — женское присутствие на заводах и фабриках казалось почти немыслимым. До восьмидесятых годов девятнадцатого столетия баба ведала в основном хозяйством: готовила, стирала, убирала, присматривала за детьми и домом — и этим ее мир, по сути, и ограничивался.

Затем в Россию, будто сквозняком, проникла эмансипация. Женщины стали добиваться получения образования, отстаивать имущественные права, а вслед за тем открыли себе путь и к оплачиваемому труду. С работой еще можно было как-то примириться: пусть трудится, коли желает, — мужу в помощь, семье на пользу. Но когда — всего каких-нибудь три десятка лет назад — стали открываться первые женские курсы, многие уже насторожились.

С образованием дело оказалось куда сложнее. Образование, говорили, ума бабе не прибавит, зато может наградить лишними мыслями, амбициями да непокорством. А там недалеко и до участия в городских и земских выборах — чего уж и вовсе прежде не слыхивали.

И все это, разумеется, идет с Запада — откуда, как полагали иные, и проникают в Русь православную всякие смуты да перемены устоев…

Так что вниманием женским Таврион Христофорович, в сущности, обделен не был. Но случилось с ним нечто непредвиденное — то, чего он прежде никогда не испытывал: он влюбился в горничную госпожи Свирской Матрену Кулебякину, да так сильно, что, глядя на нее, будто и дышать боялся.