Книга Недосказанное слово, страница 31 – Евгений Сухов

А увидел он Мотю в слободской бакалейной лавке, куда зашел прикупить пару фунтов лапши, немного перца, щепоть корицы да бутылку коньяку на ближайший выходной.

Стоило ему лишь взглянуть на девушку — и он словно окаменел. Она сразу будто заворожила его.

Приказчик уже окликал его, нетерпеливо переспрашивал, что, мол, сударь, вам угодно будет? А Таврион стоял, не в силах отвести взгляда от барышни, и только беззвучно раскрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Он просто не мог наглядеться на ее почти иконописную красоту.

Так он и вышел из лавки ошарашенный, ничего не купив, и лишь на улице, медленно ступая по дороге, постепенно приходил в себя.

На следующий день Таврион вновь пришел к бакалейной лавке и долго выжидал, пока она появится. А потом, держась на расстоянии, потопал за ней, узнал, где она живет. После этого — уже через соседей — выяснил, кто она такая и как ее зовут.

С этого момента жизнь его словно раскололась надвое. Первая — обыденная, тусклая, почти незаметная, протекала до встречи с Матреной. Вторая же, пусть короткая и хрупкая, но ослепительно яркая, как вспышка солнца, — была целиком заполнена ею.

Все его существование теперь сводилось к одному: увидеть Матрену вновь.

Он засыпал с мыслями о девушке, просыпался поутру — и вновь перед глазами вставал ее прекрасный образ. Несколько раз Таврион подходил к дому, в котором она проживала, надеясь, что барышня выйдет. Терпеливо дожидался ее в сторонке; подолгу бродил под ее окнами, словно заблудший странник, привлекая к себе любопытные взгляды соседей. Потом уходил, давая себе крепкое слово больше не возвращаться, — и уже на следующий день вновь оказывался под ее окнами на прежнем месте.

Но Матрена не появлялась.

И, как сказал бы древний философ Платон, любовь — это, возможно, одно из тяжелейших душевных состояний. Во всяком случае, Таврион Жилинский был болен ею тяжело и похоже, что безнадежно.

Как-то в начале лета, выпив для храбрости, он вновь направился к ее дому. Позвонил. Дверь открыла Матрена и впустила его. Разговор состоялся на кухне. Жилинский предлагал ей выйти с ним на прогулку, но барышня отказалась.

— Вы пришли выпивши, — спокойно сказала Матрена. — Я с вами в таком виде никуда не пойду. Не пристало приличной девушке с пьяными мужчинами по улицам ходить. Что потом люди обо мне подумают?

— Да какая разница, что скажут посторонние? — настойчиво возражал Таврион. — Что нам до них?

Матрена широко раскрыла глаза, не соглашаясь:

— Как это — какая разница? Мы ведь среди людей живем. Как же можно с их мнением не считаться?

— Ну хорошо, — вынужден был согласиться Жилинский. — Давайте тогда не по улицам… В трактир можно зайти, — предложил он. — Я угощаю.

— Еще чего удумали! — Матрена еще шире раскрыла глаза, будто сама мысль показалась ей почти неприличной. — Приличные девушки в такие заведения не ходят.

— Так ведь с кавалером же можно… — попытался возразить Таврион. — Чай, не в прошлом веке живем.

— И вовсе не можно, — отрезала она. — Шли бы вы домой, спать.

Таврион помолчал. Лицо его изменилось, стало растерянным, почти жалким. Никогда он не чувствовал себя так скверно. И надо же было ему влюбиться в эту бессердечную девицу!

— Да не могу я спать… Не берет меня сон! — глухо произнес он. — Извелся я весь. Истомился. Ты мне все время снишься… так, что будто наяву стоишь перед глазами. И ничего я с этим сделать не могу. — Он запнулся, будто сам испугался собственной откровенности. — Совсем ничего, Матрена. Будто заболел я…