Книга Недосказанное слово, страница 33 – Евгений Сухов

Вечером шестого августа Таврион Жилинский, как и в иные дни, сидел в трактире вместе со своими закадычными приятелями — Пашкой Черепановым и Семкой Кривым. Пили «красноголовку» сорокаградусной крепости, закусывали солеными огурцами из бочки, что стояла в углу, прикрытая потемневшей деревянной крышкой.

К закрытию трактира Таврион был уже настолько пьян, что мало чего и помнил. А то, что все-таки удержалось в памяти, рассыпалось на отдельные, рваные обрывки, не связанные между собой ни логикой, ни последовательностью. И как он потом ни пытался, спустя некоторое время, восстановить в сознании события трагического вечера, сложить из фрагментов единую картину — ничего из этого не получалось. Все, как и прежде — пелена, мгла, марь…

Помнил он, собственно, немного…

Вот он, цепляясь за перила, поднимается по ступеням наверх, прямиком к дымовому смраду. Где именно он находится — неясно. Как оказался в доме Свирской и что было до того — провал, абсолютная пустота.

Потом наступает темнота, густая и бесформенная, словно он попал в комнату без окон, где затушили все свечи. Когда темнота редеет, перед ним возникает Матрена. Она почему-то лежит не на диване, а рядом с ним, на полу. Должно быть, уснула и скатилась… или он сам не помнит, как она оказалась здесь.

Снова обрыв памяти.

И вот он опять на лестнице, но в этот раз он уже спускается. И не просто спускается, а несет желанную Мотю на руках. Странное дело: девушка невероятно легкая, почти невесомая, будто и не человек вовсе.

Снова проклятый провал в памяти!

Вновь комната без окон и свечей. И вдруг — он уже рядом с Мотей, невероятно близко. Его рука касается ее груди, другая скользит ниже, под юбку. Он смутно осознает, что совершает нечто непотребное, недопустимое, мерзкое. Но вместе с этим в нем поднимается давнее, глухое, долго сдерживаемое желание — и оно сильнее всякого рассудка. И он уже не может остановиться. А потом в действительность его возвращает чей-то резкий и громкий голос, прозвучавший почти как удар:

— Ты че, мужик, удумал? Совсем охренел?!

Таврион с трудом поднимается и убегает что есть силы, не разбирая дороги. Куда? Вот этого он не осознает. Но ноги сами несут его в сторону дома…

Полицейские ввели Тавриона Жилинского в кабинет судебного следователя Черенкова и усадили на стул. Один из них вышел в коридор, другой — коренастый, с широкими плечами — остался у двери.

По ту сторону стола, в удобном кресле, расположился Вениамин Пантелеймонович. Он внимательно, с холодным интересом разглядывал арестованного. На первый взгляд — самый заурядный человек: рабочий, один из множества таких же, какими кишела Живодерная слобода. Ничем не примечательное лицо, потертая одежда, усталый взгляд.

Но это — лишь на первый взгляд.

Что скрывалось за этой внешней простотой? Какие силы, какие темные побуждения закрутили в его душе зловещую карусель — это и предстояло выяснить следователю.

— Ну, рассказывайте, голубчик, — душевно попросил Черенков.

— А что рассказывать-то? — угрюмо спросил Жилинский и пошевелил руками. Тяжелые кандалы на его запястьях мрачно звякнули.

— О том, что вы натворили в доме госпожи Свирской.

— Черт попутал, — искренне покаялся Жилинский. — Выпивши был изрядно, вот и не ведал, что творил. Любил я ее сильно, Мотю… Места себе не находил. Сам не свой был. Что бы я ни делал, где бы ни находился, а все мысли только о ней были, — добавил Таврион и поднял глаза на следователя. — Вот и не сдержался…