Книга Недосказанное слово, страница 36 – Евгений Сухов

Хотя сами уже понимали: барышня мертва! — Слова легли тяжело. — Оставив ее на кухне… — Черенков сделал едва заметную паузу, — после того как позволили себе над ней то, что и назвать иначе как мерзостью нельзя, вы поспешно покинули дом госпожи Свирской и направились к себе. — Он пристально посмотрел на Жилинского. — И вас видели. В крови. С головы до рукавов!

Тишина, наступившая после этих слов, была гнетущей.

— Ну, правильно, — наконец, выдавил из себя Таврион Христофорович, — я нес тело Моти, и кровь могла попасть на мою одежду и руки.

— Кровь попала на ваши руки и одежду еще ранее, когда вы нанесли Матрене Ивановне удар ножом, — парировал выпад Жилинского Черенков. — Она просто фонтаном брызнула из раны на вашу рубаху! И потом: вы думали, что несете труп. Но Матрена в то время была еще жива. И когда приехала полиция с врачом, она и тогда оставалась еще жива! Она была жива, когда ее грузили в карету «Скорой медицинской помощи». И вот на какое-то мгновение пострадавшая пришла в себя, что-то принялась беззвучно шептать, это заметил фельдшер кареты «Скорой помощи». Он наклонился к ней и попросил назвать преступника, который на нее напал. И Матрена Ивановна назвала фамилию. — Тут Вениамин Пантелеймонович замолчал и, выразительно глядя в глаза Тавриона Жилинского, жестко добавил: — Вашу фамилию…

— М-м, — застонав, схватился за голову Таврион Христофорович. — Этого не может быть…

— Что, худо вам? — нарочито участливо поинтересовался судебный следователь, и эти его слова прозвучали как издевка. — А вы признайтесь, что это вы напали с ножом на Матрену Кулебякину, что именно вы подожгли квартиру госпожи Свирской и что вы пытались совершить ограбление. И вам сразу полегчает.

Таврион Жилинский молчал, даже не пошевелился, как если превратился бы в изваяние. Его лицо выражало скорбь, какая случается при потери близкого человека.

— Да вы не молчите, Таврион Христофорович, признавайтесь. Так лучше будет, — вполне искренне посоветовал Вениамин Пантелеймонович. — И убийство, и поджог относятся к тяжким преступлениям и наказываются ссылкою на каторжные работы в рудниках на двадцать лет. А то и бессрочною каторгой, — со значением добавил Черенков, не сводя испытующего взора с Жилинского. — Если же будет определено, что убийство было учинено без заранее обдуманного намерения или умысла, в запальчивости или крайнем раздражении, но отнюдь не случайно, как в нашем случае, увы, — изрек Вениамин Пантелеймонович, — то помимо лишения всех прав состояния будет ссылка на каторжные работы. Но не на рудниках, а в крепости на срок от десяти до двенадцати лет. В вашем случае при признательных показаниях и раскаянии более десяти лет вы не получите. Без признания и раскаяния — двадцать! В конце концов, вы же не глупый человек, Таврион Христофорович, — произнес как само собой разумеющееся судебный следователь. — И, я полагаю, вы сделаете правильный выбор…

Жилинский молчал.

— Так вы раскаиваетесь и признаетесь в содеянном или будете по-прежнему дурачиться и фиглярничать? — повысил голос судебный следователь.

Выказывать доброту и участие ему изрядно надоело.

— Раскаиваюсь и признаюсь, — очень тихо произнес Таврион Христофорович, но Вениамин Пантелеймонович его расслышал.

— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Вениамин Пантелеймонович. — Давно бы так. Распишитесь вот здесь…