Книга Недосказанное слово, страница 37 – Евгений Сухов

Взяв ручку, Жилинский негромко проговорил:

— Вот только вы ответьте мне, господин следователь, как мне после всего этого жить?.. Без Моти? И раньше было невмоготу, а сейчас и вовсе сил нет.

* * *

Суд, состоявшийся в ноябре прошлого года, признал Тавриона Христофоровича Жилинского виновным по всем пунктам обвинения — впрочем, с учетом смягчающих обстоятельств. Приговор оказался именно таким, каким его и предрекал судебный следователь Черенков: лишение всех прав состояния и десять лет каторжных работ в крепости.

Решение Московского окружного суда удовлетворило далеко не всех. Большинство — приверженцы сурового принципа «око за око» — сочли приговор чрезмерно мягким: ожидали либо бессрочной каторги на рудниках, либо, по крайней мере, двадцати лет. Но нашлись и другие — те, кто не соглашался с самим фактом осуждения. По их мнению, суд поспешил, отправив за решетку невиновного, тогда как настоящий убийца по-прежнему разгуливает на свободе и, что называется, не знает забот. Слово это, впрочем, в их устах звучало куда грубее, но смысл от того не менялся.

Таких было немного: несколько приятелей Жилинского — именно они чаще всего позволяли себе резкие выражения — да его мать Тамара Тихоновна.

Прежде кроткая и незаметная женщина, от которой никто и никогда не слышал резкого слова, она вдруг проявила поразительное упорство, стремясь защитить сына, уже отбывавшего наказание. Не считаясь ни с чинами, ни с положением должностных лиц, Тамара Тихоновна принялась разыскивать свидетелей — тех, кого следователь Черенков либо не сумел найти, либо не пожелал. Тамара Тихоновна беседовала с ними, тщательно записывала показания, перепроверяла услышанное, словно собирая по крупицам рассыпанную правду.

Наконец ей удалось поговорить с фельдшером кареты «Скорой помощи» Ивантеевым. И тот сообщил вещь, способную поколебать все обвинение: умирая, Матрена назвала не фамилию, а лишь три начальные буквы.

С неожиданной для самой себя обстоятельностью Тамара Тихоновна принялась разбираться в законах, уставах и наставлениях — и вскоре обнаружила новые изъяны в следствии: недочеты, огрехи, нестыковки. Из этих разрозненных деталей постепенно сложилась кассационная жалоба в Правительствующий Сенат. В марте 1904 года приговор в отношении Тавриона Христофоровича Жилинского был отменен, а дело направлено на новое рассмотрение с возобновлением следственных действий.

Заняться этим предстояло судебному следователю по особо важным делам коллежскому советнику Воловцову.

Иван Федорович перевернул последний лист дела и закрыл папку. Аккуратно стянул тесемки, завязал их бантом и на мгновение задумался. Впрочем, раздумья не затянулись. Да и что тут, собственно, долго решать? Начинать следствие предстояло с самого начала. Но прежде необходимо было поговорить с матерью осужденного: выяснить, что именно ей удалось обнаружить, раз Сенат нашел основания отменить решение Московского окружного суда и вернул дело на пересмотр.

А уж затем — действовать дальше, плясать, как говорится, от печки.

Отпустив извозчика, Иван Федорович направился к пятистенку — просторной, добротной избе, какую способен возвести лишь человек, по-настоящему знающий и любящий плотницкое ремесло. Здесь жил Таврион Жилинский вместе с матерью. К дому примыкал огород, обнесенный крепкой изгородью; на грядках густо и сочно зеленели ранняя капуста и морковь.