Книга Верь/не верь, страница 202 – Инна Борисова

— Детей не хочешь сначала развязать? Машину вести, когда руки в крови, не очень удобно.

Глеб шумно выдыхает носом воздух. Да. Нужно проверить детей. Он порывисто открывает заднюю дверь, переворачивая брезент и раскидывая шмотки. Челноков Гроб, что ли, обнес? Свитер летит на переднее, Глеб замирает, выронив ствол.

— Ну ты и гандон, – на выдохе. На заднем спит Хирург, его пьяное омбре бьет в нос, Глеба начинает колотить истерика, он закрывает лицо ладонями. – Какой же ты старый, невыносимый гандон! – Он бьет папашу в плечо, пока тот содрогается от беззвучного смеха. Развели, как малолетку. – Ты все предусмотрел, да? Знал, что так будет?

Конечно, знал. Не знал бы, давно бы в лесу так же червей кормил. Профессия у человека специфическая, игра с людьми на тонких струнах.

— Знал, что ты зассышь. Я тоже зассал в первый раз. Скелеты из шкафа надо хоронить иногда, чтоб стало легче. Некоторые люди не поддаются перевоспитанию. – Батя протягивает пачку сигарет, Глеб нервно закуривает. На него вдруг нападает такая усталость, что хоть сейчас ложись на землю и засыпай. – Справедливость – это точка зрения. В жизни никакой справедливости нет. Так, пора Аркашеньку будить, чтоб копательное мероприятие организовал.

Перед глазами прыгают черные точки, Глеб делает шаг назад, жадно хватая ртом воздух и теряет равновесие, проваливаясь в темноту. Больше он не слышит ничего.

Алина вертит ключи в руках, всматриваясь в брелок с котиком. Она снова одна дома, мама вернулась на работу. Мысли о рыжем санитаре не покидают ее беспокойную голову, и Алина решает, что, кажется, пришло время для последней глупости. Пора поставить вопрос ребром. Андрей из-за нее пропал, она в этом уверена. Но как выбраться из квартиры? Кто-то из оперов точно дежурит внизу, мимо не проскользнешь. Но… Как будто в первый раз. Алина порывисто встает и собирается. Калашников и патроны остались в квартире Галлера, это хорошо. Это очень хорошо. Если это тоже не было иллюзией, хотя она, после того как Саня вытащил его из воздуха, спала с калашом вместо плюшевого медведя две ночи. Если Саня не может ей врать, то ответит на вопросы. Хотя бы на те, на которые может. Не о себе даже. Алина набрасывает куртку на плечи и выходит, тихо спускаясь на первый этаж. Квартиры напротив выходили окнами на улицу, а не во двор, этим можно воспользоваться. В десятой квартире жила одинокая баба Софа, совершенно выжившая из ума и доводящая весь подъезд до ручки своими постоянными претензиями. То под дверь ей кто-то нассыт, то дерматин изрежет; в общем, жизнь у бабки была насыщенная, хоть и воображаемая. Алина тычет пальцем в звонок, нацепив на лицо самую милую из своих улыбок.

— Ой, Алинка. – Старуха улыбается золотыми зубами. – Вернулась-таки! Чего надо? – Старуха подозрительно щурится. Мало ли, кто это новое поколение знает, может, тоже под дверь нассыт.

— Дома сахар кончился. Не одолжите?

Бабка облегченно вздыхает и машет рукой, мол, заходи. Шаркающей походкой удаляется по коридору, тихо матерясь. Алина быстро прошмыгивает в комнату, одергивая плотные шторы и с треском распахивая старенькое окно, впуская в комнату свежий воздух. Она забирается на подоконник и прыгает вниз, ойкнув и едва не потеряв равновесие. Спасибо, что не на колени. Алина пригибается и бежит вдоль дома, остановившись на углу и стараясь отдышаться. Перебежать через дорогу – и все, шалость удалась. Она срывается с места, быстро перебирая ногами и размахивая руками, как рассерженная индюшка, перепрыгивает длинную лужу, рухнув в воду прямо у асфальта и изгваздавшись в весенней грязи. Отфыркивается, брезгливо задрожав всем телом, и несется дальше.