Книга Верь/не верь, страница 201 – Инна Борисова

— Это был несчастный случай, – выдавливает из себя Муха, нервно подергивая головой. – Мы не хотели, это…

— Это, то – какая теперь разница. Я не спрашивал, хотели вы или не хотели моего сына петушить и убивать. Я спросил, кто сделает то же самое с вашими.

Глеб отставляет сумку, начиная судорожно думать. Нет, просто стоять нельзя. Сколько лет он представлял, как убивает этих двоих, в подробностях, со смаком, оттяжкой, без какого-либо сожаления, а когда оказался здесь, весь пыл куда-то испарился. Ни наслаждения, ни долгожданного ощущения отмщения. Дети в этом уравнении сделали его нерешаемым для Глеба. Что бы он сам сделал в таком случае? Да он бы уже кинулся на этого сумасшедшего мужика, выгрыз бы ему кадык, и плевать, что самого порешают. Лишь бы был шанс, что твой ребенок не пострадает.

Но они этого не делают, так и стоят, молча лупая глазами. Это вызывает отвращение.

— Ты ебнутый, – выплевывает Глеб, наставляя пистолет на папашу. – Сука, лучше бы ты дальше сидел.

Гроб пожимает плечами, насмешливо глядя на дуло. Сколько человек ему угрожало, интересно, что он так философски относится к перспективе умереть от руки собственного сына? И мог ли он завалить Толяна и остальных в угоду своей собственной справедливости?

— Допустим. Что делать будешь? – Улыбка такая ободряющая, будто ждет чего-то. Сука, безумный. – Мы зашли в дипломатический тупик.

Глеб злится, откидывает чемодан, подходя к пленникам. Смотрит сначала на одного, потом на второго. Так будет лучше для всех.

— Пошли, – кивает на тропинку в лес. – Пошли-пошли.

Те, переглянувшись, грузно топают в чащу, Глеб зыркает на папашу со всей ненавистью, с которой только может, медленно проходит мимо. Какая же тварь! Он пригибается от колких веток, Муха и Рыжий останавливаются метров через сто, оглянувшись. Глеб недоумевающе выглядывает из-за их спин, мрачно усмехнувшись про себя. И могилку вырыл заранее, какой заботливый отец.

— Отпусти, а? – Рыжий подает голос, жалобно так, высоко. Глеба это только раздражает. – Я все что угодно сделаю, только не убивай.

Падаль. Какая же падаль. Мать родную продаст, лишь бы жопу свою сберечь. В этот момент Глеб уверен, что подобные люди жить не должны. Это противоестественно. Нет ни злорадства, ни яркой вспышки возмездия, только стойкое, тошнотное ощущение, как от таракана под тапком.

— Макса воскреси. Не можешь? Тогда не договоримся, – он говорит сквозь зубы, брезгливо сплевывая в траву.

— Если нужно сделать то, что хочет твой папаша, то я готов. Только не убивай. – Муха пятится, Глеба передергивает от отвратительности его слов. Сука. Он действует не головой, сердцем: поднимает волыну и спускает курок.

Короткая очередь, оба валятся назад с глухим ударом, скрываясь в яме. Глеб рвано выдыхает, зажмурившись и помотав головой. Слишком быстро. В его голове это должно было происходить медленно, но сил терпеть этих тварей еще хотя бы минуту нет. Невыносимо. Он разворачивается и молча возвращается к машине. С каждым шагом тяжелая бетонная плита вины отпускает его, дышать становится легче. Как будто удавка на шее расслабляется, невидимые скользкие руки не сжимают горло.

Папаша стоит у машины и меланхолично курит, выдыхая дым вверх. И ухмылочка эта мерзкая, чем он лучше этих обмудков? Глеб выставляет стечкин перед собой, уперев Гробу в лоб. Тот даже не дергается.