Книга Верь/не верь, страница 197 – Инна Борисова

— Почему ты мне помогаешь?

Она пожимает плечами.

— Вот помрешь с мое, так поймешь. Я не тебе помогаю. Я себе помогаю.

Гриша быстро кивает, цепляясь за ствол и поднимаясь, бежит прочь, туда, где лежит снег, туда, где живые. Останавливается у камня, обернувшись. Бесовка замерла светлым пятном в темноте, смотрит вслед, будто окаменев.

— Кто такие эти они? – Сжимает кулаки. – Скажи мне.

Рита мнется, переступая с ноги на ногу, делает несколько шагов вперед.

— Если скажу, они нас услышат.

— Но Галлер сказал, что вы можете…

Она кричит раненой птицей, преодолевает расстояние в несколько прыжков, схватив Гришу за плечи. Встряхивает, как пластикового манекена, ее белесые глаза расширяются.

— Он солгал, потому что он один из них. – Клацает зубами у носа. – Он солгал, потому что он всегда всем лгал. Его семья держала его в рабстве четыреста лет, он все что угодно сделает, чтобы освободиться.

Гриша оторопело смотрит на нее, стараясь не дышать лишний раз. Лицо лемба морщится, она отстраняется нехотя, рычит, издает нечеловеческие звуки, больше похожие на звериный плач.

— Но…

Коготь впивается в губу, Гриша замолкает.

— Найди плоды. И узнаешь все. Найди плоды – и спасешь своих друзей. Найди плоды, и Гал тебя не отдаст.

Она пропадает. Без хлопка, свечения и спецэффектов: Гриша моргает и оказывается в привычном лесу. Мокрые штаны холодят ноги. Пахнет весной, цветением и грядущим летом, деревья позеленели, выпустив маленькие еще листья, пятки щекочет молодая трава.

И никакого льда в болоте. Чтоб их всех… Он поднимает голову и жмурится от яркого зеленого света, ударившего по глазам. Было ли это Северное сияние? Или очередные проделки травмированного разума?

– Ты чего такой? – Толя сидит на лестничной клетке, залитой мягким золотым светом. – Где вас год носило? Я все прошлое лето пропинал мяч в одиночестве. Мне не понравилось.

– Я… – Глеб не знает, что сказать. Мать уехала только вчера, он никак не находил в себе сил зайти к соседу и поздороваться, поэтому замер сейчас с мусорным ведром, как идиот.

– Ты. Где шлендрал? Бабка сказала, что твоя матушка вчера отчалила, я думал, что вместе с вами.

Глеб не знает, с чего начать. Ему и не хочется начинать, опять завоет дурниной, разгромит квартиру. Несдержанность.

– В тюрьме. – Сжимает губы, готовый к вопросам. Толик подрывается, перекатывает сигарету зубах, глаза по десять копеек.

– Докажи. – Его глаза горят огнем интереса. Не презрения или отвращения, а искреннего, неподдельного интереса. Приходится задрать майку и продемонстрировать небольшую синюшную татуировку. Толик присвистывает, ногтем шкрябает, проверяет, настоящая ли. – Вот это ты крутой…!

– Ты дебил, Лебедев?

– Я? Да. А я еще думал, че ты не появляешься, рожу кривишь. Да ты не ссы, я никому не скажу. А Макс с матерью уехал?

Скорбь – странное чувство. Помимо тупой боли, постоянно напоминает о себе колючим осознанием. Хочешь человеку что-то рассказать, а нет уже человека. И естественны эти мысли, и неожиданны, голова просто отказывается принять факт, что человек мертв. Совсем. Навсегда. Снится тебе сон идиотский, есть бутылочка в шкафу, и хочется этим поделиться, повод встретиться, состряпанный на коленке. А потом тебя прошивает осознанием, густым, горьким.

Сколько еще? Дней, месяцев, лет? Привычка, что человек жив, просто так не уходит. Отвыкать – самое бездарное времяпровождение.