Книга Верь/не верь, страница 191 – Инна Борисова

Да, выбраться отсюда живым будет сложно.

— Вот он! – Мальчишка бежит к ним, тащит за пальцы до боли знакомую барышню. Без одежды в оранжевом свете костра она кажется восхитительно красивой: с идеальным изгибом бедер, плавно переходящим в красивые длинные ноги. На грудь Гриша старается не смотреть, чтоб по ушам не получить.

— Ты платить будешь? – ухмыляется, подаваясь вперед. Ее белесые глаза совсем близко, зрачок, и тот серого цвета. – А этот зачем? Закуска?

Гриша набирает воздуха в грудь.

— Нет. Его нужно отпустить, ему нужно знать, куда вернуться. Совсем еще зеленый. – Антонова рука исчезает, когда Гриша делает шаг, почти соприкасаясь с девкой носами. Давай, ты мощь, ты нойдовский главарь!

— А ты, можно подумать, синий. Нойденыши. – Ее движение резкие, стремительные, она огибает Гришу и почти припечатывает Кургина к еловому стволу. – Придешь через двадцать дней. Если он не вернется до тех пор. – Оборачивается, оскалившись. – А ты давай. Давай-давай иди сюда. Какой смелый ты был давече, старуху уберег, а сейчас что? Освободитель великий. – Тянет руку, когтем проводит по щеке Заболоцкого, пускает горячие капли и с наслаждением слизывает ледяным языком. Гришу передергивает от отвращения. – Что, не нравятся тебе мои поцелуи? Но это ничего. Только начало. Пойдем.  – Тащит к костру на свет, лембои не отвлекаются от танцев, но следят глазами один за одним. Девушка вертит его лицо на свет, удовлетворенно кивнув себе. – Значит, ты хочешь узнать про брата?

Гриша смотрит во все глаза, но быстрые движения бесов сливаются в один бешеный вихрь, голова начинает кружиться.

— Я хочу знать, кто его убил.

Бесовка цокает языком, из воздуха вытаскивает толстую цыганскую иглу с черной нитью, и пальцами плющит губы Гриши.

— Гал покажет, как отработаешь. Но мы закроем твои слова на замок, чтоб никто их не услышал. Даже убийца. – Боль впивается в лицо тонким шилом, Гриша сжимает зубы, не позволяя себе застонать. Больно, сука, как же больно, когда нитка проходит сквозь мясо. Она делает ровно шесть стежков, завязывает узелок. – Теперь твои слова никто не услышит. Береги их.

Антон так и стоит там, между деревьями, молча глядя на происходящее. Да вали ты уже, пока тебя отпускают. Грише хочется закричать, но черная нить крепко держит губы, лемба медленно сужают круг танца, обступая все ближе и ближе с каждым шагом.

Прикладывает кисть к груди, показывает пальцами на Кургина, проводит ладонью по лицу и останавливает на грудной клетке под ключицами.

А теперь беги.

Лемба обступают Гришу, хватают руками, дерут одежду на мелкие кусочки; первым кровь пускает тот мелкий мальчишка, впиваясь зубами в ладонь. Хохот слышен внутри черепушки, бесы довольно визжат, и лес резко погружается во тьму, как будто кто-то выключил свет.

— Живучий таракан, посмотри-ка. Был бы постарше, так помер бы, а так тело молодое, выносливое, – детский голос совсем тихий, почти шепчет.

— На скелет теперь похож. Зато деток накормили. Чай, не каждый день нойдовой крови отведать удается, – женский голос грубый, громкий, его обладательница явно не пытается скрываться.

Гриша открывает глаза. Землянка обита грубым лохматым срубом, подпорки в потолок сделаны из кривых стволов осины; пальцами ощупывает лежанку, отмечая бьющий в нос хвойный запах. Ель, как у покойничков. Поднимается медленно, тело слушается с трудом, в голове шумит нестройный бесовской хор. Лемба потрудились его переодеть в льняные штаны, вытягивает руки – на коже следы от острых зубов превратились в свежие, розовые шрамы, а мышцы потеряли всякую рельефность, как будто ему снова шестнадцать и на скелет ради шутки натянули кожу. Аккуратно касается пальцами лица, нитка никуда не пропала, дырки затянулись плотными кровяными корками. Бесы сидят в углу за столом, разделывая мелкую птицу. Над ними висит светильник, наполняющий землянку мягким янтарным светом. Это не похоже на электричество. Замерший в мгновении огонь.