Книга Верь/не верь, страница 189 – Инна Борисова

Мужики сухо кивают и удаляются, оставляя провожающих одних. Грише не нравится слово «скорбящие», особенно в отношении брата. Провожающие. Они провожают его в последнее приключение. Он наклоняется, поправляя лампадку на могиле и насыпав немного конфет, которые приготовил заранее. С другой стороны стоит Катька Чумбоева, размазывающая тушь по лицу, Кургин мечется от нее к Грише, как будто это поможет.

— Пойдем. – Гробовецкий тянет за рукав. – Гриша, пожалуйста. – Заболоцкий медленно наклоняется, зарываясь пальцами в землю и носом утыкается вниз, в холодный грунт. Его снова дергают, ставят на ноги и тащат с кладбища насильно, будто, если промедлят еще секунду, он самостоятельно закопается рядом с братом.

Слез так и нет. Его высушили, одномоментно заставили повзрослеть, осознать, что он последний. Последний из этой семьи, кто может еще хоть что-то сделать, носитель угасающей живой традиции. Тетушка явно не будет этим заниматься, от нее ни письма, ни звонка. Квартиру ждет, скорее всего, чтобы жить стало получше.

Гриша понимает, что никогда больше не сможет там жить, даже если бы он был в списке наследования. Ему все время будет мерещиться расчлененное тело с набитыми можжевельником глазами. Таким он Анатолия запоминать не хочет. В его голове Толику лет пятнадцать, он хвалится тем, что живет в Ленинграде, и таскает ему, Грише, какие-то классные вещи из Северной столицы, чтоб сильно не грустил. Ноги волочатся по серой весенней грязи. Гриша тупо пялится перед собой; холмик с крестом быстро пропадает из виду.

Машина – улица – квартира. Коридор – диван – потолок.

Тишина. Тишина. Тишина.

Вакуум звуков, ощущений, чувств. Ничего не происходит. Время снова замерло в двадцать пятом часу.

— Это не твоя вина. – Чужие слова, наконец, доходят до мозга. – Ты не виноват. – Резким движением его разворачивают, Гриша не сопротивляется, обмякнув, как не желающий двигаться кот. Антон, кто же еще. Когда успела наступить ночь?

— Моя, – одними губами. – Я думал, что помогаю, а на деле – обрек его на смерть, – голос отстраненный, безжизненный.

— Не буду спрашивать каким образом. Есть план? – фраза простая, но с двойным дном. Кургин знает его слишком хорошо, чтобы предположить, что Гриша просто ляжет в позу овоща.

— Пойду в лес, – на выдохе. Мысль, что крутится в голове с декабря. Мысль, что пугает и одновременно воодушевляет.

— И в чем план?

— Просто сделай, как я говорю. – Грише хочется лечь спать, но нельзя. Нельзя. Пока есть решимость, пока на адреналине собирается хоть немного смелости… Придется действовать быстро. – Обещай, если я не вернусь, ты уедешь из города. Вся эта неупокоенная шваль не может покидать периметр. Хорошо? Просто соберешь набор трусов «неделька» и свалишь куда глаза глядят. Карьеру мусорскую тебе тут уже не построить. – Поднимается с дивана, пристально глядя в глаза.

Почему нет слез?

— Ты не успел отойти, а уже рвешься расследовать. – Кургин неодобрительно качает головой.

— Потом включится голова и станет страшно. Отвезешь? – Закуривает, шумно выдыхая горький дым. Антон кивает. – Только не вмешивайся, мусоров никто не любит. Даже мертвые. – Натужно смеется. Плохая шутка, Гриша, очень не к месту. – Просто не заблудись по пути назад, хорошо? И нож возьми.