Книга Верь/не верь, страница 186 – Инна Борисова

Анатолия нашли на третий день. От отсутствия мыслей его отвлек телефонный звонок, прорезавший слишком плотную тишину. Смысл слов все еще не доходит, но Гриша все равно поднимается, разминая затекшую шею. Кургин говорит в трубку быстро и нервно: удар пластика о пластик, резко распахнутая дверь.

— Мне нужно к Кате. Она… Она в шоке. – Его взгляд непривычно пуст. Гриша медленно кивает в ответ. – Тебя весь отдел ищет. Впрочем, ничего нового. – Кургин опускает глаза. – Пока что никто не считает тебя подозреваемым, но все переживают. Город маленький, каждая смерть – утрата для всех. Так что, возможно, тебе пора начать больше доверять людям. Поешь суп, не заставляй меня насильно кормить тебя с ложки.

Звонок стал знаком начала движения. Спокойствие стазиса сменилось деятельной вспышкой активности. Душевная лихорадка часто не упоминается знающими скорбь, глупые люди причисляют ее к стадии оторопи, но это не так. Оторопь отбивает эмоции, лихорадка же выталкивает их на уровне ощущений тела: бегающие глаза, навязчивые мысли, многословные речи и иногда слезы. Слезы приходят независимо от желания скорбящего, их может вызвать чай, порыв ветра или солнечный луч, упавший на стену. Или нет. Лихорадка открывает самые черные части души человека, но сердце продолжает быть замороженным ледяным прикосновением прошедшей мимо смерти. Ребенком он не мог в полной мере почувствовать скорбь, подростоком – посочувствовать ушедшей старухе. Только жалеть себя и свои воспоминания о них, когда вырастет. От саможаления всегда очень больно, хочется обвинить мир в несправедливости и закрыть для себя этот вопрос. Когда умирает взрослый рядом со взрослым – это взрыв самодельной бомбы, набитой гвоздями: нашпиговывает тебя воспоминаниями и страхом собственной кончины. Детская иллюзия бессмертия рассеивается с тихим хлопком. Поэтому некоторые счастливчики взрослеют после сорока, когда в иной мир отправляются их, казалось бы, бессмертные в масштабах одной жизни родители.

Все, что Гриша читал о проживании горя, оказалось блефом. Вся нестерпимая боль возлюбленных друг по другу, все истерические завывания, полные красивых метафор про бьющееся стекло и рваные струны. Глупость детского воображения, пытающегося осознать крошечный миг, но не способного даже на это. Когда-то Гриша плакал над этими описаниями, сейчас же хочется ударить себя по голове за глупость.

Смерть страшна не болью и не страхом, а ощущением собственной беспомощности. Нельзя вообразить, только почувствовать.

— Ты в порядке?

Гриша моргает, с удивлением осознавая, что нарезал весь имеющийся хлеб и колбасу. Зачем только…

— Послезавтра похороны. Просто, чтоб ты знал. Катька там чуть лица не поотгрызла операм, они так и не поняли ничего.

Послезавтра – слишком долго. Гриша беспомощно смотрит на дело рук своих, берет кусок хлеба и накрывает его двумя розовыми блинами сверху и снизу. Не хочется, но ноги почти не держат.

— Моя тетка на похоронах бабы Шуры сказала, что трещина на крышке гроба – к еще одному покойнику в семье. Права, выходит, была. – Он кусает крошечными кусочками, тщательно пережевывая каждый. От долгого молчания вместо голоса – старая трескучая пластинка. Движения рваные, голова чуть подергивается, полуулыбка ломаная, аж губы выворачиваются. Ему кажется, что черная вязкая жижа сочится из каждой поры, стекает по губам густыми струйками, капая с подбородка на пол и прожигая старенький линолеум.