Книга Верь/не верь, страница 184 – Инна Борисова

Он не решается ни постучать, ни позвонить. Заносит руку, щемящее чувство в груди только усиливается, и Гриша боится его, несмело опускает ладонь. Прижимается всем телом к новенькому дерматину, пытаясь подслушать, что там, в квартире, происходит.

Тишина. Он нервно закуривает.

Стоит так еще минут десять, тушит бычок о стену и дважды звонит в звонок. Он задыхается, уговаривает себя не уходить.

Потому что ты сам все испортил. Ты сам, от незнания, вместо того чтоб научить нойдовать, психику человеку сломал, колдовство поселило в чужой голове эти черные мысли, мысли о допустимости и нормальности насилия. И ты делал вид, что этого нет, даже когда поток ненависти иссяк. Говорят, присушенный на любовь вряд ли однажды сможет полюбить по-настоящему. А заколдованный на ненависть не сможет перестать эту ненависть искать во всем. Даже в мелочах.

И ты сам ненавистью заразился. И смеялся, когда Кургин чуть Фурсову голову не проломил, и смеялся, когда проклял соседку, и вы оба смеялись, когда лемба по лесу гоняли, а смешнее всего было присушки подкладывать абсолютно незнакомым людям друг на друга и смотреть, как они мучаются. А ведь у Кургина они отменные получались. Присушки. Половине деревни личную жизнь устроил. Может, это кара за малолетку и хромого деда-инвалида. А может, за мужика женатого и старую вдовушку. Весело это все было, смешно. Ведь когда ты можешь подавлять чужую волю – ты становишься Богом, играешь в людей, как в куклы. Повышаешь градус каждый раз, не поймают ведь, никто ничего не докажет. Все можно отыграть, всех можно заколдовать. Это ведь тайна. Их общая тайна.

А потом Кургин сам попал на чужую присушку. А потом Гриша случайно оказался в армии. А потом умерла Ленка Кургина. А теперь – Толик. Потому что план был учиться созидать, а не разрушать, помогая себе даром, но… Поздно об этом сожалеть.

Когда Кургин открывает, Гриша перестает мельтешить и дергаться, вцепляясь в косяк до белых костяшек.

— Прости, что не уберег тебя, – выдыхает, смотрит огромными, полными невыплаканных слез глазами. – Прости, что не понял все сразу. Прости, что не позвонил, – шепчет, не смея двигаться. Тишина повисает вязкая, хочется окно открыть, чтобы хоть немного воздуха вдохнуть. Боль, что копилась внутри годами, царапается в горле невысказанными словами. Боль предательства, боль обретения правды, боль понимания, что никто, в общем-то, не виноват, кроме него самого. Заболоцкий делает шаг вперед и просто падает в чужое плечо лбом. – Прости, пожалуйста, если сможешь простить, – шепчет, не решается посмотреть в глаза. Раньше он и правда был ниже, еле доставал Антону до плеча, очень злился, что на носочки вставать приходится, чтоб в рожу противную плюнуть. Сейчас сильно проще. Гриша пытается успокоить шумящие в голове кроны деревьев, как будто разразится буря, пожар и всего этого просто не станет.

Как будто он готов снова остаться один.

Катя с Антоном в свое время заменили ему фигуры старших и всезнающих взрослых. Даже Анатолий с Глебом не казались такими умудренными опытом, как эти двое. В пятнадцать казалось, что они знают все ответы на все вопросы.

Когда приходит взросление, понимаешь, что старшие тоже ничего не знают, просто умеюче делают вид.

— Я сам виноват. Надо было тебя послушать, я же не думал, что кто-то еще так умеет… Эти ебаные пирожки меня преследуют. – Кургин говорит глухо. – Думал, сдохну, а умерла она. И так легко стало. Еще в отделе. Просто раз! И все. Как будто переключили волну белого шума на музыку. Потом вспоминать начал, сопоставлять. Может, и хорошо, что ты ее добил. Я бы сам в петлю полез, был уже готов. – Майор замолкает на несколько секунд. – Тебя пока не было, из деревяшек этих около тридцати трупов вывезли, – тихо, почти неслышно. – Не разом, а за полгода. Всех, кому мы личную жизнь устроили. Самоубийства. Никто и расследовать не стал, списали на алкоголь. Но я-то знал, что это я виноват.