— Я понимаю, правда…
Взгляд Гриши скачет по чужому лицу: нос в веснушках, как перепелиное яйцо; серьезные светлые глаза, напряженный изгиб бровей под пушистой шапкой русых кудрей. Вспышка. Вспышка. Вспышка.
— Знаешь, что такое быть последним из рода? Скоро не останется никого. А те, кто останется, даже не вспомнят и не поинтересуются, где зарыты их предки. Есть деревья, которые легко пересаживать, потому что корешок маленький и тоненький, как детские волосики. А есть деревья, которые настолько глубоко корнями в земле, что проще спилить. И я не дам себя спилить. – Он мотает головой, глядя в пространство перед собой. – Не дам. Не дам. – Опускает взгляд под ноги, кивая себе на каждое слово.
Вспышка.
В то лето солнце норовило сжечь город дотла, жара стояла такая, что можно было потрогать ее руками, настолько тяжелый был воздух. Восемьдесят девятый год, время, в которое все началось и должно было закончиться, но вышло на какой-то совершенно новый, неведомый ранее виток развития.
– Торгуешь пирожками? – У Кургина темные круги под глазами, видно, что спит очень плохо. Говорят, у него жена трагически скончалась, вот и ходит теперь по Линдграду бледной тенью самого себя, деревья лбом собирая.
– Пока нет. У меня друг заболел, я решил проявить заботу. – Гриша сидит на лавке в тени разросшегося куста, скрываясь от пекла. Врет беспардонно. – Сигарету дадите как обычно, или я сегодня без курева?
Солнечные зайчики танцуют на асфальте, изрисованном разноцветными мелками. Пару часов назад ребятня играла здесь в классики.
– Я думаю, он не обидится. – Майор хватает верхний пирожок и сует в рот, начиная активно жевать. Гриша аж словами давится, побледнев. Твою мать.
– Я… – Сжимает сигарету в пальцах так сильно, что она ломается, просыпавшись пахучим табаком. – Мне пора.
– Да я заплачу, ты чего такой серьезный?
Но Гриша бежит вперед. Бежит так быстро, как только может, петляя по дворам и забыв о жаре, Володе, классиках и всем на свете. Почему ты положил пирожок наверх, а не вниз? Сердце колотится где-то в горле, он тормозит в гаражном тупике, зло выругавшись. Чужие руки разворачивают неожиданно, Заболоцкий замирает испуганной ланью в свете фар КамАЗа.
– Ты куда сорвался? – Глаза пустые, совсем стеклянные. – Все хорошо?
За подавление воли мы всегда платим наивысшую цену.
— Очнись. – Щеку обжигает пощечина. – Возьми себя в руки.
Взгляд не сразу фокусируется на Антоне.
— Да? – Гриша выдыхает. – Это говорит человек, который полгода бухал после смерти первой жены?
— Зато после второй как хорошо, – усмехается. – Входит в привычку. После третьей всех в ресторан праздновать позову.
Вспышка.
Монотонный стук кровати. Гриша сидит, раскачиваясь, долбит костяшками пальцев стенку. Вместо мишени у него красивый бордовый росчерк на стареньких обоях. Боль так и не приходит. Нужно что-то делать, не останавливаться, иначе сам умрешь. Просто упадешь замертво.
Вспышка.
Запах трав врывается в несущийся по лесу ментовский УАЗ, Гриша смеется, чуть не подавившись пивом, когда машина подскакивает на кочке.
– И как ты будешь бабок искать? – Майор смотрит насмешливо, выкручивая руль резко, чтоб непутевый пассажир точно облился, но Гриша успевает закрутить крышку термоса.
– Как обычно. Пойду в лес, поговорю с чертями… – Лицо серьезное, но в глазах притаились искорки смеха.
– Ага. Лешего еще вызови, пива ему предложи. – Деревья обступают машину все плотнее.
– Не лешего, а Ижанда. Не путай. Но его вызывать нельзя, страшно. Очень страшно. Только если сам помереть готов.
– Ты выучил то, что я тебя просил?
Гриша картинно задумывается, а потом показывает фигу.
– Это все, что я знаю на языке жестов. Напомни, как будет «ненавижу мусоров»?
