Книга Верь/не верь, страница 190 – Инна Борисова

— Не заблужусь. Фонарь же есть. Ты никогда не водил меня… К ним.

Перед выходом Кургин впихивает ему в руки бутерброд и заставляет сожрать, чтоб не завалиться в болото от слабости. Лихорадка достигла своего пика: Гриша не может сидеть на месте, нужно бежать, бежать далеко, лишь бы освободиться от этой пустоты. Уже в машине ему становится спокойнее, но не надолго. Минут через тридцать дом бабы Мани выскакивает из темноты, майорова тачка останавливается.

Ступор и спешка. Бежать и стоять одновременно. Спать и бодрствовать. Добраться до лемба и сходить в церковь. Грише мерещатся летучие мыши; их глаза бликуют в отсветах фар красными вспышками. Но они совсем высоко, может, их там и нет.

Когда они, наконец, выходят из машины в лесную темень, Кургин сразу щелкает фонарем, блуждая белым пятном по стволам. Медленно. Осторожно. Шаг. Еще шаг. Чем дальше в лес они уходят, тем тише становится; они аккуратно огибают заросшее старое болото, углубляясь в чащу. Как осторожно ни ступай, а все равно кажется, что земля под ногами оживает непривычной громкостью звука. Гриша останавливается у большого, почти вросшего в землю камня, оборачивается на Антона.

Нож рассекает ладонь глубоко, кровь хлещет на камень, отбивает быстрый ритм. Антон поджигает скрутку: по холодному лесу медленно плывет удушливый запах тлеющих трав, он тяжело дышит и вертит головой. Странно. Ничего не происходит.

— Это костер? – шепот Кургина над самым ухом. – Вон, смотри. На севере. – Гриша поворачивает голову, сталкиваясь взглядами. Только не показывай, что тебе страшно, только не показывай.

— Уходи.

— Нет, я хочу побывать у них. Ты никогда не разрешал. Раньше тебя ничего не смущало.

Шаги мягкие, ноги врастают в стылую землю; они спускаются с пригорка, держась друг за друга, кровь оставляет тонкую мерцающую дорожку. У костра мечутся тени, пляшут, Гриша с удивлением обнаруживает, что весеннюю слякоть сменила летняя изумрудная трава. Тела, похожие на человеческие, изгибаются в неестественных позах, слышится хохот и веселые хлопки. К ним выбегает маленький белоглазый мальчик, скалится треугольными острыми зубами, взбирается прямо по Грише, выхватывая нож и с наслаждением сует в рот, как мороженое. Гриша останавливается, придерживая беса на руках.

— Ты нам поможешь?

Тот активно кивает, тянет когтистую пухлую ручку к Кургину, жестами показывает, мол, скрутку дай сюда. Получив, с наслаждением сует ее себе в рот, хрустит сухими стебельками.

— А ты мне што?

Гриша поднимает руку, ребенок молниеносно прикладывается к порезу, жадно слизывает кровь.

— И чем тебе помочь, нойд-неудачник? – Хихикает. – Ты же ничтожество, что с тебя взять?

Гриша виновато улыбается, мол, так получилось, я обязательно вырасту и исправлюсь. Еще перед мертвяками оправдываться не хватало.

— Я хочу узнать, кто убил моего брата. Расскажешь? – Убирает руку за спину. Мальчик хитро щурится и спрыгивает на траву, брезгливо отряхнувшись.

— Дорого стоит. Если предложить нечего, то вали отсюда, и ученика своего великовозрастного забирай, мы его потом дожрем. Старое мясо всегда невкусное. – Делает несколько шагов назад.

— Я отработать за Шуру хочу. Не после смерти. Сейчас.

В глазах лемба вспыхивают опасные огни. Он поднимает палец и срывается к костру, теряясь в веселой толпе. Гриша не решается подойти. Нагие мужчины и женщины, перемазанные в саже до самого подбородка, запевают песню на незнакомом языке, становясь в круг и срываясь в такой быстрый хоровод, что рябит в глазах. Антон сжимает его запястье, рука дрожит. Обоссался, а? Интересно ему, не брали его раньше.