Книга Верь/не верь, страница 188 – Инна Борисова

Вспышка.

Никто не соблюдал никаких традиций. Организацией занялась Катерина, потому что Гриша был не в состоянии. Он не помнит морг. Помнит только, что его стошнило. И что остатки тероевских денег ушли на пресловутый осиновый гроб, Катя не задавала вопросов, раз ему так важно. На похороны скинулись всем миром: тут и рабочие завода занесли свои кровные, и сотрудники «Роскоши», и даже менты. Разношерстная толпа, ненавидящая друг друга в обычной жизни, смиренно отстояла службу в храме. Это в последние годы Анатоль закрылся в себе, Гриша помнит, как раньше он постоянно с кем-то общался и всегда помогал ближним, что он сам осуждал и не понимал. С Толей можно было не дружить, но не проникнуться его добротой – невозможно, слишком светлый был человек. Удивительно понимать, скольких людей он коснулся этой своей непосредственной манерой жить.

А потом баба Шура слегла. Толя стал замкнутым, закрылся в себе, от запаха экскрементов и капризов выжившего из ума человека медленно и сам начал шизеть. Гриша только сейчас это понял. Понял, что когда он приехал – старая ведьма выпила Толика, оставив лишь оболочку, а Заболоцкий по-детски злился и считал себя непонятым, хотя сам ни на секунду не пытался понять своего брата. И это осознание уничтожает. Как Толик бежал от реальности в алкоголь, на завод, в злость на геополитические процессы, как делал все, лишь бы самому не тронуться окончательно, и никто, никто его не поддержал. Алина слишком зациклена на себе, Глеб в принципе не особенно эмпатичен, Володя довольно сдержан в причинении насильного добра, а Гриши просто не было рядом. Даже Катерина не смогла.

Выходит, что именно одиночество в многоголосой толпе стало причиной его смерти. У Марины было точно так же. Как будто убийца специально выбирал самых отчаявшихся, чтобы нашли не сразу…

Толику ведь только-только стало легче. Когда он пришел в хижину бабы Мани, в Грише что-то дрогнуло. Это был его брат, тот, кто первым пойдет на мировую, тот, кто лучше всех умел находить счастье в мелочах и довольствоваться малым, а не угрюмый алкаш, что встретил Гришу в декабре. Несправедливо, ужасно несправедливо. Как будто все его страдания были зря и он не добежал до нормальной жизни всего пару метров, упав на финише.

Дождь серебрится косыми линиями, покрывая крышку гроба тонким слоем полупрозрачных капель. То, что осталось от Анатолия, опускают в могилу медленно, Грише кажется, что ему следует пойти за ним, он делает шаг вперед, но его хватают сразу две пары рук, тянут назад от неминуемой границы между живым и мертвым. Гришу трясет мелкой дрожью, он оборачивается, Кургин с Гробовецким, готовые перестрелять друг друга в любой другой ситуации, сейчас держат его слаженно и крепко, так крепко, как будто от этого зависит их существование. Гриша подчиняется: он сейчас чувствует себя отдельно от тела, его ставят в прямое положение, чтоб не шатался, копщики активно работают лопатами. С каждым ударом земли о гроб чувство, как будто закапывают самого Гришу, он не чувствовал подобного даже на похоронах родителей, тогда детское сознание было ласково убаюкано бабкой, которая как заведенная повторяла, что смерти нет. На заднем плане Алина истерически ревет в Володю, позволяя себе всю бурю эмоций. Гриша завидует ей. Такое понятное отчаяние. Испытывал ли он отчаяние? Да. Но иначе. Множественность формы выражения одной и той же эмоции.