Книга Верь/не верь, страница 181 – Инна Борисова

Мимо товарища лейтенанта проходит девушка, и Алина фокусируется на ней. Маленькая, с мягкими чертами лица, пухлыми губами и огромными наивными глазами, волосы спрятаны под массивную шапку. Бесит в ней все: и подростковая тоненькая фигура, и наивное выражение лица, и аккуратные ногти с красным лаком. Даже ботинки, и те не нравятся, новые, начищенные. Алина отворачивается, поймав себя на мысли, что это неправильно. Неправильно испытывать подобные эмоции к человеку, имя которого ты даже не знаешь. Это какая-то поломка культурного кода, она настолько привыкла, что ей обязательно скажут гадость, поэтому начала эти гадости транслировать сама, прикрываясь свободой слова. У Машки стрелки криво нарисованы, а у Ленки жопа толстая. И без ее мнения они никак об этом не узнают, ведь как жить, если ты не в курсе, что у тебя срака, как дирижабль? Хорошо, наверное, жить. Не высовывайся, не выделяйся, зачем ты выпендриваешься? Алина ведь любит красный лак. И ботинкам новым бы очень радовалась. Неужели вызывает ненависть отражение себя в другом человеке? Кривое зеркало реальности, где весь мир крутится вокруг чьего-то распухшего «я».

Мама выходит на дорогу, Фурсов что-то у нее спрашивает, но она только отмахивается. Понятно. Обсуждают истеричку-дочь. Девочка уже давно скрылась из виду, но никак не дает Алине покоя. Вот за что она так к ней?

А за что ее, когда она впервые ярко накрасилась, бабки у подъезда назвали шлюхой? Бесконечный круг ненависти.

Машина трогается в направлении дома, Алина думает, что приедет и обязательно накрасится. Просто так. Не потому, что хочет выпендриться, а потому что ей красиво. И булку еще одну съест, что бы там мама ни говорила. Сорок восьмой размер с ее мелким ростом не повод ложиться и умирать от ожирения.

Оказавшись дома, мама сразу ведет ее на кухню, ставит тяжелый чайник на плиту. Алина шумно дышит, стараясь не рухнуть в обморок: чем больше она думает о кладбищенской находке, тем хуже себя чувствует. Матушка приносит фотоальбом и начинает активно его листать, как будто игнорируя ее состояние.

— Смотри, какой милой ты была в детстве. В детском саду была главной снежинкой. – Ее рука ласково проходится по волосам. На стол ложится коричневая фотография, пятеро женщин и один мужчина в старых деревенских нарядах. – Вот, смотри. Это бабушка, совсем еще молодая.

Алина смотрит и не может поверить своим глазам. Она и правда похожа на бабушку, те же щеки, ненавидимые всей душой, светлые глаза, нервно поджатые губы. Наверное, она была очень удивлена от вида фотоаппарата. Прямо за ее спиной стоит мужчина, его острое лицо до боли знакомо.

— Вот он, видишь? Мы эту фотографию в архиве нашли. Мне в твоем возрасте очень была интересна история семьи, – мама рассказывает бодро, Алина не может оторвать глаз от фотографии. – Галлер – наша фамилия по бабушке. Она сменила ее, когда вышла замуж. У нее было шестеро сестер, и, говорят, они все умели нойдовать. В детстве, помню, бабушка часто шептала всякие заговоры, говорила, что это отгоняет злых духов. Правда, чем старше она становилась, тем сложнее было ее разговорить. Говорят, что ведьма умирает долго, но она отошла совсем быстро, во сне.

Алина в красках помнит тот день. Бабушка была уже лежачая, совсем старенькая, вечером маленькая Алина заглянула к ней, чтобы пожелать спокойной ночи. Бабушка долго держала ее за руку и рассказывала сказку про чудесные плоды, которые растут в лесу. Если их найти – обязательно будешь жить вечно. Алине тогда казалось это волшебной сказкой, теперь же она сомневается. Во всем сомневается. А наутро бабушка скончалась.