Книга Верь/не верь, страница 178 – Инна Борисова

— Прости меня, мамочка! – Она вцепляется в материнский халат, тычась носом в изгиб шеи. – Я больше так не буду, я правда не буду, – очень детские, но очень искренние слова. Слишком долго она пыталась строить из себя амазонку, но оказалась совсем не готова к реальной жизни и ее проблемам.

— Все хорошо, хорошо. – Ее гладят по голове. – Абрам! Иди сюда, Абрам!

Сонный отец выбегает из спальни, чуть не уронив очки. Алина кидается к нему, продолжая содрогаться от слез, от отца пахнет мылом и новым одеколоном. Ее ведут на кухню, отец бегло осматривает на предмет травм, но не находит ничего, что бы его взволновало.

— …тебя держали? Ты слышишь меня? – Лицо отца так близко. Боже, за что она им? Где ж папенька так нагрешил?

— Меня нигде не держали. Я просто. Я испугалась. Страшно было вернуться, я, я… – Она всхлипывает, отец порывисто прижимает к себе, путаясь пальцами в волосах. – Я вас так сильно люблю, – бормочет в плечо.

Любовь. Близость одного существа с другим. Любовь не может быть невзаимной, это миф. Невзаимной может быть влюбленность, привязанность, навязчивая идея. Но не любовь.

Матушка встает на ее сторону: сейчас нужно выспаться, а потом устраивать допрос с пристрастием. Она уводит Алину в комнату, теперь все кажется здесь чужим. Будто ее не было не месяц, а целую вечность. Ее детская комната, расставленные в ряд книги, плюшевый слон на кровати. Детская. Слово перекатывается на языке сладким леденцом. Взрослый в детской всегда теряется.

Она раздевается, щелкает замком, расстилает покрывало на ковре и ложится на него, свернувшись калачиком. Лунный свет холодный, но он кажется Алине чем-то понятным и родным, хотя и безумно далеким. Как-то она нашла в библиотеке книгу, в которой луна и лунный цикл ассоциировались со славянским богом Ярило, ей тогда показалось это забавным и интересным, сейчас же, глядя в окно на белый глаз, она понимает, насколько неверен этот тезис. Луна не может быть мужским символом, даже ее серп всегда стремится к кругу, а круг – образ истинно женский. Артемида, вечная дева и возможная невеста Пана, вот, что такое луна. Холодная. Мертвая. Сейчас Алине кажется неправильным просто вернуться к жизни. К солнцу.

Она помнит отчетливо, что смерть бабушки не стала для нее ударом: слишком мал был ум, слишком не готов к осознанию конца. После трагедии с Анатолием чувство совсем другое. Первобытный ужас, резкое осознание собственной смертности и ощущение себя пылинкой в огромном пространстве вселенной. Понимание и осознание каждой клеточкой тела опыт совершенно разный, как оказалось. В ее голове мир разделился на до и после, а в масштабах не то что города, даже района ничего не поменялось, но она никогда не сможет до конца оправиться от этого. Хочется бежать на улицу и кричать во все горло, чтобы люди услышали, поняли, насколько сильно чья-то смерть может повлиять на мир вокруг.

Но этого не случится. Сложно оторваться от бытовых забот и телевизора, проникнуться трагедией, Алина помнит себя, когда у друзей кто-то умирал: ты в оцепенении пытаешься подобрать слова и поскорее хочешь, чтобы это закончилось. Потому что это нельзя понять, только почувствовать, а чувствовать не хочется, ведь вокруг так много привычных и понятных занятий. Смерть всегда ходит где-то рядом, но не касается, чтоб не напугать раньше времени. Русское бессознательное. Если не вижу – значит, этого нет.