Книга Верь/не верь, страница 164 – Инна Борисова

— Так, мы же решили, что с армией твоей потом разберемся, остынь.

Но Гриша не поднимает на него глаз. Как будто речь совсем не об армии.

Они разговаривают до вечера, Толя выходит с чувством радости и желанием хорошенько проспаться перед завтрашним знаменательным днем попойки. Отмечать грядущую трезвость нужно с размахом. Он чуть не опаздывает на последний автобус, уже в городе покупает себе бутылку газировки, садится рядом с подъездом, с удовольствием закуривая. Жизнь медленно налаживается, после разговора с Гришей на душе сразу стало чуточку легче. В воздухе пахнет весной, ему кажется, что все только начинается и он обязательно поймет все, что нужно понять. Пора признать: он рад, что старуха умерла. Она свое отгуляла, теперь и ему пора.

— У вас от природы такие необыкновенные глаза?

Толя выхватывает темный силуэт из темноты, но рассмотреть не может кто. Голос не кажется ему знакомым.

— Смотря, кто спрашивает. Но я парень занятой, хоть и красивый.

Алина ловит рукой полосу света, пробившуюся сквозь плотные шторы. В комнате невыносимо жарко, но, если открыть окно, станет легче всего на пару секунд. Замерзнешь. Луч льется сквозь пальцы, подсвечивая крошечные пылинки в воздухе. Саню пока не слышно.

После ночного променада она не стремится выходить из квартиры: переживает за Андрея. Переживать Алина привыкла деятельно, поэтому не позволяет себе этого всеми возможными способами. Глеб весь изругался и сказал, что будет теперь ходить ее проведывать, чтоб рыжий пипидастр ничего не учудил. Почему «пипидастр» Алина не знала, наверное, потому что с рожей симпатичной Сане повезло, а Глебу не очень.

Рыжий ей потом весь день рассказывал страшные сказки про собак с детскими лицами, она смеялась, пока не наступила ночь. Ночью от погавкиваний под окнами стало совсем не смешно. Завтра у Сани сутки, он уйдет на работу, а Алина останется в квартире одна, глазеть на постеры с голыми красотками в зале и ковыряться в домашней библиотеке. Было бы круто, если бы пришел Глеб, но весточку ему передать она не может: голуби нынче необученные, а телефона она побаивается. Мама говорила, что все линии прослушиваются. Тогда это казалось глупым пережитком советского прошлого, сейчас же она предпочитает не рисковать. Может, и правда прослушиваются.

— Ты проснулась? – голос из коридора. Не слишком громкий, не слишком тихий, такой, чтобы точно не разбудить. Алина отвлекается от своего увлекательного занятия и накидывает сверху тяжелое верблюжье одеяло.

— Да, заходи.

Рыжий вваливается в комнату с завтраком, садится на кровать, как будто ждет чего-то. Жареный хлеб с вареньем, отлично.

— Мне нужно с тобой поговорить. – Облизывает тонкие губы. Луч из окна падает на его лицо, подсвечивая прозрачные ресницы и выделяя веснушки на бледном лице. Алина угукает с набитым ртом, со смаком хрустит поджаренной корочкой. Выгонит, как пить дать, выгонит. – Я все не знал, как к этому вопросу подступиться. Только обещай не говорить, что я сумасшедший.

— Ты таки решил, что надо меня снасильничать? Точно сумасшедший. – Отпивает чай из кружки, чувствуя настоящее блаженство. Вишневое варенье криво намазано бурым пятном по маслу, пальцы блестят от жира, Саня как будто знал, что нужно принести. Алина думала стать порядочной узницей сексуального маньяка, схуднуть, но увы: маньяк больно заботливый попался.