Книга Верь/не верь, страница 162 – Инна Борисова

Гриша замолкает, растерянно скользит взглядом по комнате. Как будто сказал, а что теперь делать с этим – не знает. Такая выученная беспомощность заблудившегося в зеркальном коридоре существа. Все вроде одинаковое, но чем дальше идешь, тем страшнее становится.

Анатоль как старший берет его за руку, крепко сжав.

— У нас в Ленинграде все этими вопросами задаются, – говорит очень серьезным тоном, но улыбку не сдерживает. – Давай так. Переезжай на следующей неделе ко мне назад, а завтра приходи на сабантуй. Мы обязательно решим, что там с твоим добром и злом, я тебе обещаю. – Сжимает ледяные пальцы сильнее. Толик так и не понял для себя, верит он Грише по поводу армии или нет, ведь даже у колдунов может крыша отлететь, но то, что он обязан помочь ему справиться с этим, понимал точно. И разобраться, наконец, что же там на самом деле случилось.

Брат кивает, слабо улыбнувшись.

— Самое страшное, что я не понимаю, правда я там был или это просто галлюцинации в больнице от препаратов. Я уже ничего не понимаю. Просто это было так ярко и четко, что, знаешь, иногда сомневаюсь.

Толя кивает. С этим они обязательно разберутся, но не сегодня. Сегодня у них вечер добрых воспоминаний.

— Давай мы лучше фотки из детства посмотрим? Не нужно грустить в такой хороший момент. Кто грустит – у того не стоит. – Анатоль прокашливается. Заболоцкий открывает фотоальбом на середине. Гриша и Володя стоят рядом с речкой, загорелые, счастливые, бледнющий Глеб выделяется на заднем плане светлым угловатым пятном. Толя всегда шутил, что бывшие зэки не толстеют, потому что из них места, не столь отдаленные, выпили все соки, а Гробовецкий отвечал, мол, тогда Анатоль должен был сидеть лет десять. Да, спортом надо было заниматься, а не самогонку глушить.

— Я помню это лето. Мы тогда в лагере в собачий кайф играли, и я чуть дуба не дал. Тупость несусветная, а тогда казалось, что все нормально.

– Гриша! – Толя трясет побелевшего брата за плечи. – Да очнись ты!

Страх накатывает ледяной волной, пуская мурашки по всему телу. Он же умрет,… Володя падает на колени, отталкивая Анатолия и начиная делать массаж сердца, как учили в школе. Он стоит в оцепенении, не в состоянии вынырнуть из состояния черного скользкого ужаса. Все в лагере это делали: если ты не видишь галлюцинации от удушья, то с тобой и поговорить не о чем. Ребята хвастались своими видениями, и круче всех считался тот, кто видел самые интересные и продолжительные картинки.

Гриша дергается и жадно вдыхает воздух, закрыв глаза.

– Я не думал, что ты такой трус, – бросает Володя, поднимаясь и стирая пот со лба.

Толя моргает.

— Я помню. Меня будто Снежная королева заморозила, я не мог двинуться, так испугался. Если бы не Володя… Хреновый я брат, прости. – Ему до сих пор стыдно за тот случай. Гриша всегда лез за него драться, даже когда был мелким, эдакий маленький взъерошенный боевой воробей. А Толя… Только шутки шутить и умеет.

— Прекрати, ты отличный брат. Ты научил меня многому, всегда помогал с моими дурацкими подростковыми проблемами… – Гриша хлопает его по плечу.

— И ты все равно не рассказал мне всего. – Пожимает плечами. – Не верю, что ты в школе ни в кого не был влюблен. Я вот про Катьку все уши прожужжал всем, кого встречал, а ты у нас тихоня. Может, мне нужно было консультировать тебя по поводу твоих многочисленных пассий, а я как-то пропустил этот момент. Считаю это громадным упущением, я так хотел быть твоим наставником в мире блядства. – Толя мечтательно возводит глаза к небу. Его всегда крайне расстраивало, что Гриша держал рот на замке. В шестнадцать лет он впервые пришел домой с засосом, как ни выспрашивай, а толку никакого. Все еще было интересно кто…