Книга Верь/не верь, страница 161 – Инна Борисова

На каждой фотографии запечатлен момент их жизни, тогда еще несуразной, но такой счастливой. Вот Гриша с лиловыми от ягоды руками сидит на кухне, а вот Анатоль с Глебом, продолжая корчить важные рожи, восседают на велосипедах, воображая, что это мотоциклы.

— Ты скучаешь по тем временам? – Он поднимает голову, вглядываясь в глаза брата. Пару лет назад не мог себе представить, что у Гриши может быть такое взрослое лицо.

— Да. Все было просто и понятно. Хорошее и плохое, сладкое и горькое. Помню, как ты загонял меня спать в девять, а я саботировал процесс. Теперь вот думаю, как бы себя заставить лечь пораньше и не сидеть на кухне до трех, добивая очередную пачку. – Доливает чай. У бабы Мани был особенный, секретный рецепт чая на травах, по запаху Толик мог только смородиновый лист определить. Хорошо, что сохранился, этот аромат способствует визуализации воспоминаний на новом уровне. Бывает ведь так, что от мимолетного запаха впадаешь в забытье и вспоминаешь то, что не помнил очень много лет.

— А теперь разве не так? – Толя кладет себе три ложки сахара. Старая привычка, если к чаю ничего, то обязательно должен быть сахар.

— Не совсем. Теперь я в принципе не понимаю, куда дальше двигаться. Все перемешалось, – Гриша говорит тихо. Толик понимает, что запах прошлого – всегда запах тоски, которую ты убрал в шкаф подсознания до лучших времен, а когда натыкаешься, чувствуешь лишь горькое послевкусие.

— Объясни. Я не очень понимаю. – Закрывает альбом, чтобы не закапать драгоценные страницы коричневыми чайными разводами. – Обещаю не называть тебя сумасшедшим.

— Я не буду вдаваться в подробности, просто, убив однажды, прежним ты уже не станешь. Никогда. Попав в ситуацию, в которой ты должен обороняться и можешь умереть в любой момент, приоритеты резко меняются. И я понимаю, почему некоторые возвращаются по контракту в горячие точки, это… – Жует губы, подбирая слова. – В обычной жизни ты никто. Работник ларька или завода, это неважно. Семья у тебя там есть, жену трахаешь раз в неделю, но это не дает тебе того, что нужно. А там, когда твоего сослуживца разрывает снаряд в паре метров, ты чувствуешь себя живым. И рамок больше нет. Можно убить человека, и ничего за это не будет. Можно изнасиловать женщину, и ничего за это не будет. И вот эта вседозволенность рождает в тебе чудовище, а может, открывает то, кто ты на самом деле. И если поддаться… – Закрывает глаза. – Назад пути нет.

Толик задумывается. Он никогда не размышлял о боевых действиях с этой точки зрения, в его голове существовало условное добро и условное зло. И добро всегда побеждало, даже если зло торжествовало в какой-то момент. О природе черного и белого Анатоль не особенно размышлял, у него были дела поважнее. Катьку, например, полапать за гузно.

— И ты поддался? – Облизывает пересохшие губы.

— На секунду. Ты знал, что некоторые испытывают возбуждение от смерти? Не в том смысле, что у тебя колом встает на обезглавленный труп, а просто, убивая кого-то, ты чувствуешь… Что-то. Странное. Наслаждение, наверное. Убитый враг слаще живого друга. – Его глаза стекленеют. Толе становится жутко. – Я только когда вернулся, понял, почему бабка так мало мне рассказала. Нойдовство – это власть. Безграничная. Ты можешь убить, подчинить, влюбить, отомстить, что угодно сделать. Жизненная суть ведь не в деньгах и их наличии, а в том, что ты можешь, а чего не можешь. И, самое главное, тебе ничего за это не будет, если все правильно сделать. Говорят, что колдун платит своими близкими за дар, но у меня почти никого не осталось. Значит ли это, что теперь я могу получить все что захочу?