Книга Верь/не верь, страница 160 – Инна Борисова

— Это ты молодец, все правильно. А кто еще будет?

— Ну вы все, пару мужиков с завода еще позвал, но они вряд ли придут. Может, еще кореша из рестика, я теперь на Палыча работаю, платит больше, чем на заводе, и всегда в срок. Ты же знаешь, были б деньги, я бы всех своих знакомых позвал, а это добрая половина города. Жалко, что Алинку так и не нашли, она была бы рада. Ты ведь в курсе?

Гриша кивает, поднимаясь. Шарится по комнате и с грохотом кладет на стол здоровый альбом с фотографиями, сдувая пыль. Портал в прошлое!

— Смотри, что я нашел. – С хрустом открывает. У Анатоля сразу щемит между ребер, он и забыл уже об этих фотографиях. Когда мама была жива, она обожала фотографировать и, приезжая к бабушке в Линдград, постоянно таскалась с сыном, снимая его с друзьями. На первой черно-белой фотокарточке они стоят с мелким Гришей у забора, сзади пышные кусты сирени и детская площадка. У самого Толика лицо такое недовольное, будто соли сожрал, но он уже и не помнит, почему.

— Откуда?.. – Проводит по фотографии кончиками пальцев.

— Если честно, я его в твой первый запой забрал и привез сюда. Мне лет пятнадцать было, я думал, что, если ты не будешь видеть эти фотографии, тебе станет чуточку легче.

Толик тогда полквартиры разворотил в пьяном угаре, пока бабка не огрела сковородой по хребтине. Сейчас, спустя годы, он понимает, как сильно его это спасло, ведь тогда он все свободное время проводил за старыми альбомами, вспоминая, как было когда-то. Когда все были живы, здоровы и счастливы. Через месяц Гриша познакомил его с Катериной, и стало как-то не до воспоминаний: хотелось запомнить нынешний день, а не вернуть вчерашний.

— Блин, я думал, что уже никогда их не увижу. О! Смотри! – Он перелистывает несколько тяжелых страниц. – Вся банда в сборе.

Глеб и Толя стоят позади с очень сосредоточенными лицами, впереди Гриша и Володя сцепились руками, на которых сидит мелкая Алина. Толику казалось это выражение лица очень взрослым, а сейчас вызывает улыбку: так выглядит боль у геморройного деда, но никак не лицо крутого дядьки. Мама тогда дала Алинке свою помаду, и мелкая нарисовала на щеках два алых круга, как в детской сказке. Смешная, очень летнее воспоминание.

А через год мамы не стало.

— Согласись, мы были грозой двора. – Толя прихлебывает чай. – Меня все девочки хотели себе в женихи.

Гриша смеется в голос.

— Ага. С твоими-то прыщами все только и мечтали, поэтому бегали от тебя как ошпаренные.

— Ты ничего не понимаешь, это – животные инстинкты. Они чувствовали мои звериные феромоны и разбегались, чтобы я догонял. Надо было найти самую резвую и гоняться за ней. И вообще, прыщи – это признак силы в чреслах, ты, плебс. Вот у тебя не было прыщей, поэтому импотентом и вырос. – Толя хихикает. На следующей фотографии скорченная Алина жует огромный лимон на спор. – О, ты помнишь? Как она пришла домой и сказала, что ее отлимонили, а ее папаша подумал, что мы ее того. Какой ор был, стекла дрожали.

Воспоминания рождают чувство тепла и радости, Анатолий почти может почувствовать кислый вкус на губах, глядя на недовольную Алину на фотографии. Он помнит Союз как что-то светлое, небо было голубее и профитроли в гастрономе вкуснее. Может быть, так каждый из нас помнит детство, даже если оно прошло в нищете, это кажется несущественным, а хлеб с маслом и сахаром – лучшим лакомством на свете. Что-то далекое, но очень трогательное. Сейчас Ленинград стал Петербургом, в Линде все совсем плохо стало, а тогда недостроенное заброшенное здание казалось прибежищем для одиноких привидений, с которыми никто не дружит, жуткая железная скульптура не вызывала ужаса, а лужи с грязью были лучшим развлечением после дождя. Теперь же Анатолий сторонится всего этого, потому что в заброшке бичи, скульптура страшная, а в лужах гепатит. Странно, что он козленочком не стал в свое время, шибко любил в грязи валяться.