Книга Верь/не верь, страница 157 – Инна Борисова

Алина нервно кивает.

— Я теперь за Андрея волноваться буду. Андрея Павловича в смысле, прости. Он хороший. – Опускает лицо, занавесившись волосами. Как бы она на него ни злилась, а такого точно не желала. Хоть он и бандит. Хоть и злодей. Книжный вкус у него хороший, это нынче большая редкость. Ей хочется остаться одной, чтобы все обдумать. – Как у тебя с отцом?

Гробовецкий неопределенно машет головой, отмахиваясь от невидимой мухи.

— Как-как. Перевоспитанием занимается. Заебал конкретно, а что делать? – Глеб замолкает, уставившись в стену. Алина чувствует, что диалог зашел в тупик: у каждого свои проблемы, и душу выворачивать настроения нет.

Можно винить себя сколько угодно, факта это не изменит. Алина чувствует себя частью небесной шахматной партии, просто пешка, которую уберут, когда придет время. Может, просто пришло время Андрея. Как бы неприятно ей ни было от этих мыслей. Может, его просто застрелили и прикопали в лесочке, чтоб не завонял. Такая иррациональная, мерзкая мысль. Жизнь распоряжается человеческим ресурсом в хаотическом порядке, нет никакой гарантии, если будешь вести себя хорошо, то и жизнь обязательно будет хорошей. Иметь доброе сердце в нынешние времена недостаточно.

— Ты виделся с ребятами? – Алина переводит тему с личного на публичное. Так легче.

— Ага. Икону приносили проклятую, там на деревяшке какой-то дед с поросячьим носом вырезан. Заебался ее назад приклеивать, как будто в прошлое попал, такой смрад. – Он хмыкает. – Толян говорил, что видел в церкви призрака. Но я не верю в эту брехню. Сама знаешь, как у них там в Ленинграде.

Она непроизвольно улыбается. Не случись у нее истерика, так вместе бы с ребятами пустилась в расследование паранормальных событий в городе. Ей было интересно, что они там нарыли. Неужели все правда?

— А Саня говорит, что никакого духа там нет, – вздыхает. – У тебя правда все в порядке?

Гробовецкий разминает шею со щелчком, не глядя на нее.

— В полнейшем. Цвету аки майская роза, здоров, весел и богат. Папаша скоро вернется, радости полные штаны. Это хорошо, что ты пришла, а его тут нет. Так бы тебя уже папеньке сдали, у него бы солидарность полюбас взыграла. Совесть, сука, воровская. Всенародная. – Он зло пинает стену. Алине кажется, что он ей что-то упорно недоговаривает, будто скрывает. Глеб всегда был самым скрытным, может, оттого, что самым старшим. Кто их знает, этих настоящих взрослых, как там жить правильно.

— Ты врешь. – Она насупливается. – Ты всегда мне врешь, что у тебя все хорошо, а потом без обеих ног валяешься в больнице. Правда, не хочешь поделиться?

Глеб оценивающе смотрит на нее, будто прикидывает, достаточно ли она выросла для взрослых разговоров.

— Крыша у меня поехала. Семейная особенность такая. Может, в дурку поеду отдыхать, мне для послужного списка не хватает. СИЗО, зона, больница. Для коллекции только дурка и морг остались. Но мне уже похуй, отъеду и хуй с ним, может, так легче, когда дохлый. – Гробовецкий сосредоточенно ковыряет зажигалкой столешницу.

— В морг рано, тебе еще надо проконтролировать, чтоб я замуж нормально вышла, не за баклана. Ты обещал. – Она перехватывает руку друга, крепко сжимая. – Все наладится. Я в этот раз сильнее тебя обосралась, просто признай.

— Даже спорить не буду, ты всех превзошла. Мои поздравления. – Глеб давит кислую улыбку. – Делать-то хули теперь?