Книга Верь/не верь, страница 142 – Инна Борисова

Спи. Бог не спит за тебя.

От страшного зверя бодуна Анатоль отходил еще сутки. Вот что значит – перестать регулярно заниматься литроболлом, сразу хватку теряешь и дистанция становится непреодолимой. Володя утром уполз в церковь, выпив всю воду из крана, только к обеду дошло, что пора заплатить за «коммуналку». Встреча с дамой сердца была назначена на обед, у нее выходной, у него тоже, он долго собирается-намывается, проверяя наличие денег в кармане. Деньги есть, это приятно. Он никогда не был уверен, что творил в пьяном угаре, но на этот раз был почти уверен в том, что всю ночь проспал мордой в стол, на это намекала характерная розовая полоска на щеке. Толя высмаливает последнюю сигарету, полощет рот газировкой, чтоб воняло меньше, и выпархивает из квартиры мартовским котом, готовым ко всему.

Встречаются они в кафешке недалеко от дома Катерины. Он – мечта всех одиноких старух в наглаженной белой рубашке и при парадных портках, и она, тонкокостная красотка в строгом платье. Работа Чумбоевой накладывает на нее крайне неприятный отпечаток: она сдержана в одежде, эмоциях и косметике, как будто злодеям до того дело есть.

— Мадам. – Толик отодвигает стул, Катя присаживается, вскинув брови и иронично искривив губы. – Можешь заказывать все что хочешь.

Чумбоева откидывает назад копну темных кудрей.

— Почему обед, а не ужин? – С интересом рассматривает меню. – Ты восстановил режим и теперь не ешь на ночь?

Толя пропускает шпильку мимо ушей. Такая змеюка, как Катерина, имеет право брызгать ядом сколько угодно, он все равно не может перестать на нее смотреть. Завораживающая, притягательная красота.

— На ужин я хотел тебя в кино сводить. Если согласишься, конечно. – Анатоль с очень одухотворенным лицом пялится в пожелтевшее измятое меню. Заливное, фу…

— Если ты не доведешь меня до ручки раньше, в чем я сомневаюсь. – Катерина окидывает взглядом подошедшую пухлую девчушку. – Мне шашлык из осетрины. – Та кивает, вперившись взглядом в Толика.

— Мне тоже, – откладывает меню, – и чай принесите.

— Чай? – Катя сцепляет руки в замок. – Как интересно. И давно ты не пьешь? Анатолий, которого я знаю, в это время уже начинал пригублять.

Толя выпячивает тощую грудь, аки советский спортсмен.

— Я говорил, что бросил. И больше не пью. Только по уникальным случаям. – Пожалуй, происшествие в церкви можно и впрямь назвать уникальным. Но об этом Катерине рассказывать не хотелось, ей и на своей работе хватает ужасов.

— И когда был последний? – Она поджигает тонкую сигарету, выдыхая дым в воздух.

— Позавчера. Но там…

— Ага! А говоришь, что бросил. – На ее лице читается разочарование. Черт.

— Нет, ты не понимаешь. Я Володе в церкви помогал, и нас кто-то в подполе запер, наверху все разворотил. Мы выбрались, конечно, но трухнули неслабо, он чуть штаны не обмочил, да и я, признаться, был недалек от этого. Он подтвердит, если тебе это важно. – По телу пробегает волна мурашек от воспоминаний. Бр-р-р.

— Почему не заявили? – Разочарование сменяется обеспокоенностью. – Вы же там насмерть замерзнуть могли.

— Ой, да ладно, не так там и холодно было. И на что заявлять? Призрак старой церкви раскидал иконы? В отделе бы посмеялись. – Мотает головой. Ему не хочется продолжать. Катерина тянет руку, цапнув его ладонь и сжав.