Книга Верь/не верь, страница 125 – Инна Борисова

Ты снова бежишь от реальности.

В капкане взрослой жизни мир маленький и понятный, а ты – большой и скучный. Перевернутое отражение собственных ожиданий.

Нож соскальзывает, полоснув по руке, Глеб смачно матерится, заметавшись по квартире в поисках аптечки. Перевязывает, идет отмывать руки от крови, но бинт промокает слишком быстро, и кровь льется, льется, вода за ней совсем не поспевает.

К шести часам возвращается папаша, Глеб пялит в телик у себя в комнате. Каждое движение в собственном доме теперь с чувством прицела на затылке. Ощущение, что тебе снова десять, гнетущее напряжение. Мать часто заглядывала в комнату, пыталась контролировать. Ни подрочить, ни в одиночестве побыть. Теперь вот этот объявился… Скоро тридцать, а в своей же хате покоя нет. Глеб решает сменить обстановку. Выходит в коридор, обуваясь.

— Далеко?

— К шлюхам. – Он бы зубы раскрошил от раздражения, если бы мог. – Расписку выдать по возвращении?

— Выдай. – Папаша выглядывает с кухни. – Чай купи, раз все равно сваливаешь. Пользу обществу принеси.

Обществу. Такому обществу только пинок под зад. Глеб выходит в подъезд, прислоняясь к двери и прислушивась. Тишина. Что ж делать-то теперь, зараза. Надо его как-то выкурить на хер, раз сбежать не вариант. Он стучит к Наташе, но она не открывает. Глеб решает вломиться в квартиру и дождаться ее там, потому что домой сейчас совсем не хочется.

Квартира Наташи пуста. Нет ни дорогого ремонта, ни самой девушки, пыль на полу исчерчена шагами. Он в шоке проходится по всем комнатам, не обнаружив ни дорогих кресел, ни вензелей, ни новенького паркета. Типичный советский ремонт, еще старый такой… Ему страшно. Страшно, что он совсем поехал головой. Поэтому он возвращается в подъезд, стараясь унять сбившееся дыхание.

Торопливые шаги отвлекают от мыслей, от вида знакомой белобрысой макушки он давит лыбу. Как удачно.

— Ты че тут? – Она останавливается на пролет ниже, скептически вскинув брови. – Папочка домой не пустил?

Глеб спускается, ласково взяв ее под локоть и вытягивая из подъезда. Кристина не сопротивляется, всем своим видом выражая недовольство. Думать, что Наташа ему померещилась, сейчас не хочется. Как и о возможной болезни.

— Отпусти? – Мягко освобождает руку. – Джентльмен, еб твою мать. Веди, еще час, и я захочу тебя прирезать.

Веди. Хорошо. Он угрюмо топает к гаражам, приглядывая, чтоб не отставала, но Кристина и не думает, только хромать начинает сильнее с каждым шагом. Что же с тобой случилось?..

— Расскажешь, как ногу сломала?

Лицо Кристины каменеет.

— Любопытной Варваре на базаре жопу надрали. Охлади пыл, герой. Ногу не вернуть, карьеру не вернуть, здоровье тоже не вернуть. И семью. У тебя папаша заботливый, хоть и гандон приблатненный. – Она плотнее запахивается в дубленку. – Перчатки бы ради приличия надел, руки все синие. Фу.

— Так че ты, мамаша первый человек в нашем захолустье, батя главврач. Че тебе не нравится? Покайся, в ножки упади, туфельки лаковые поцелуй и живи себе. Полежишь в больничке, откапаешься, нормально будет. – Глеб открывает гараж, дернув на себя тяжелую железную дверь. – На хер по притонам шляешься?

Серебрякова смотрит на него как на идиота. Таким взглядом Чумбоева смотрела на Лебедева. Дурачок, что с него взять, с дурачками даже разговаривать не надо, они на дискуссии не способны.