Книга Верь/не верь, страница 126 – Инна Борисова

— Не батя, а отчим. У тебя вода в жопе вообще не держится? Считаешь, что раз тебе батя пизды не ввалил, то теперь все знаешь о семье? – Глеб уверен: Кристина его, очевидно, терпит только ради дозы. В этой стране всем приходится терпеть, не благодаря, а вопреки. Какая ирония.

— Откуда ты знаешь, что не ввалил? – Глеб задирает рукав, демонстрируя перевязанную руку.

— Он тебе культю напильником отрезать пытался? Однако.

— Ты тут подожди, лады? У меня там свои майсы.

Серебрякова закатывает глаза, показав ему средний палец. Вот и договорились. Глеб чиркает выключателем, одинокая желтая лампочка приветственно моргает. Он сразу лезет под капот, воровато оглядевшись. Пальцами в самое нутро, сука, на хер так глубоко затолкал…

– А ведь ты их так и не нашел. – Над Глебом нависает знакомая уже морда. – Даже не попытался. А время уходит, часики тик-так. – Садится на корточки. – Тик, – щелк по носу, – так.

Глеб пялится на потолок колонии, крики из-за стены отдаются болью во всем теле. Удар тока, дрожь в конечностях.

– Почему мы здесь? – шепчет. Он знает каждую трещину, каждый скол на свежепокрашенной стене. Сам красил. Сам рожей своей кривой сбивал.

– А почему ты всегда сюда возвращаешься? Это же твой сон. – Парень чешет свой отвратительный розовый шрам. – Это твоя точка невозврата. Конец твоей семьи.

– У меня нет семьи. – Отворачивается, хочется заткнуть уши руками. Из года в год снова и снова. Крик страшный, хриплый.

– Врешь.

Глеб медленно открывает глаза, пощечины почти ласковые, но ощутимые. Гараж кружится. Улыбающееся лицо отца кажется особенно зловещим в тусклом свете.

— Как дела?

Ярость отдается в груди болючим жалом, хочется пальцами глаза ему выдавить, со смаком, чтоб орал. Глеб ощупывает голову, затылок мокрый, вокруг валяются осколки разбитой бутылки. Вот шалава мелкая…

— Отдыхаю лежу, не видишь? – цедит сквозь зубы. – Ты за мной следил?

— Я? Я кофе пил. Потом решил прогуляться, иду, думаю, как бы мне демократом стать, а тут гараж открытый. И ты лежишь. Отдыхаешь, – папаша ухмыляется. Опять издевается. – Вот тебе и демократия, Глеб Маркович.

Вывод прост и понятен. Наркоманам верить нельзя. Жалеть нельзя, понимать нельзя, проникаться нельзя. Даже если наркоман очень симпатичный и кажется безопасным, за дозу он что угодно сделает.

— А девка где? – спрашивает. Отец в ответ протягивает руку, но Глеб демонстративно отказывается.

— Убежала. Заначку твою прихватила из бардачка, стволы, наркотики, цацки золотые, которые ты под сиденье спрятал. Поимела тебя, получается. Вторая стадия посвящения в дела дилеммы вилки.

— Откуда ты… – Он замолкает, сверля отца взглядом. Ну конечно. Как наивно было предполагать, что они тут ничего не осмотрели. Что гараж этот сраный не нашли, тачку не обшмонали, не вели учет всех его заначек. Папаша рассчитал все, шахматная партия, тонкая игра. Но зачем?

— Тебе решать, что дальше делать. Можешь ее догнать, например. Или сделать выводы, как взрослый человек. Как думаешь, что будет справедливо?

Справедливость. Слово-то какое красивое, блестит на солнце слепящими лучами, всегда где-то там, далеко. Не с ним. Ни с кем из нас.

— Пусть это самый гуманный суд в мире решает, мне срать. – Облокачивается на тачку, дышит тяжело. Как-то совсем неудачно упал.