Книга Верь/не верь, страница 128 – Инна Борисова

— Быть умнее меня не очень сложно, меня даже наркоманка обула. Но я понимаю, да. Мать вообще сама в себе всегда была, не понимаю, как вы сошлись. У нее же на лице написано, что стерва.

— Так в этом весь смак. Любая умная женщина становится стервой, перешагнув определенный порог развития. Это защита у них такая, не стоит осуждать. Им тяжелее, чем нам.

— И при чем тут вилка?

Отец еле сдерживает улыбку.

— Ты уверен, что готов к этому откровению?

— Уверен. – Глеб готов ему сейчас врезать.

— Берешь вилку. И ешь ей. Могу инструкцию по использованию написать, чтоб ты не запутался.

— Никак не могу уловить смысл твоей сложносочиненной метафоры.

— Ну, смотри. Если не углубляться в исторические вопросы и что откуда пошло, то пашу-бхава – это человек, который обречен повторять за учителем, не понимая смысла данных ему ритуалов. Потому что думать своей головой он не умеет, он в нее только ест. И дилемма вилки заключается в том, чтобы не выбирать из предложенных вариантов, а пользоваться по назначению. Но для него это сложно. Ему нужен светоч, авторитет, который скажет, что вилкой-то, оказывается, есть нужно, хотя сам человек об этом с детства осведомлен. Я когда тебя что-то делать заставляю – ты ж сопротивляешься внутренне, ты не согласен. Я тебе говорю: Глеб, надо сделать так и так. Из тебя сразу протестный гной сочится. Но ты обречен совершать ошибки, потому что таково твое бытие. И если я буду тебя беречь своими советами, ты не научишься никогда. Надо выбираться из этого замкнутого круга. А если головой думать не начнешь, так и будешь по чьему-то сценарию играть и удивляться, как же так получается. Но я тебя не виню, у нас большинство людей так живут. Всем нужен гуру, учитель, наставник, священник. Кто-то, на кого они перекинут ответственность за свою жизнь. Но мне бы не хотелось, чтоб ты так жил. Поэтому учись вилкой есть, а не тыкать в непредназначенные для этого места в ожидании, что тебе за это ничего не будет.

— И как мне следовало поступить с Кристиной?

— А ты подумай. Иначе опять не согласишься, а потом будешь скулить.

— Останови машину. Мне хуево.

Черные мушки бегают перед глазами, тошнота подступает к горлу, Глеб сжимает кулак.

Кулак врезается в скулу, держат крепко, но он волком смотрит на дверь. Знакомый уже парень стирает кровь с костяшек, неодобрительно качает головой.

– Вот я сейчас дверь открою, а он там уже в приступе бьется. И что ты сделаешь? Спасешь его, убив этих двоих уголовников? Нет, так дело не пойдет. Если бы ты взял вину на себя, то вас бы вдвоем не посадили, он был бы жив. Так почему ты возвращаешься именно в этот момент?

Глеб продолжает вырываться, ему нужно, нет, необходимо открыть эту чертову дверь, потому что он знает, что будет дальше. Знает в мельчайших подробностях.

– Да что мне сделать, чтобы ты отъебался-то от меня? Это мой сон. Это мои воспоминания, не твои.

Парень кивает, задумчиво чешет нос, глядя будто сквозь него.

– Я же тебе все объяснил. Ты мне укажи на преемника, а дальше я сам справлюсь. Хорошо?

– Да в чем преемника, я не понимаю…

Парень приближает свое лицо к его, смотрит широко распахнутыми глазами.

– Бремя мое чтоб нес. Вот как помрешь, так поймешь, а пока нельзя. Ты ж еще живой.

Над ним нависает очередное лицо. Глеб уже начинает привыкать просыпаться в незнакомых местах с непонятными людьми, это ж приключение, стиль жизни практически. Возрастной мужик с тонкими нитями морщин вокруг глаз, зубы гнилые, прокуренные, бородка козлиная.