Книга Верь/не верь, страница 124 – Инна Борисова

— Это был отличный перформанс, но нам пора прощаться. Я забыла там рюкзак. Мне теперь пиздец. Дозы нет, бабки твоего пахана тоже там остались.

Глеб поддается внезапному порыву жалости.

— Приходи ко мне. У меня есть.

— Ты же не колешься. – Она подозрительно щурится.

— Я же был дилером. В другой жизни. Приходи ко мне на Руставели, я тебе дам. Просто так, за то, что помогла.

Она мнется, явно раздумывает.

— Хорошо. Договорились. У меня ручка есть, – она вытаскивает из дубленки, – на руке напиши, а то забуду.

Глеб чиркает адрес ей на ладони. Сука, совсем размяк.

— А кем была ты?

Серебрякова мнется, пряча ручку в карман.

— Балериной.

И растворяется в утренней дымке.

— Как ночь прошла? – Папаша вальяжно попивает кофе. – Жалко девочку?

Глебу хочется ему втащить.

— Ты знал, да? Знал, что она дочка мэра? – Глеб медленно опускается на табуретку напротив, забыв, что хотел поесть.

— Знал. Понравилась?

— Очень смешно. И к чему весь этот спектакль? – Глеб складывает руки на груди.

— А это только первый акт. Первая стадия ответов про вилку. В этот раз ты выбрал – в глаз. После второго поговорим. Дай угадаю: пожалел. Молодых, красивых и перспективных всегда жалко. Особенно девочек, особенно с такими данными. Тяга к блондинкам у нас наследственная. – Отставляет чашку со звоном. – Ну, обтекай. У меня дела.

Где Гроб взял ключи, Глеб не спрашивает, но квартира выглядит обжитой. С другой стороны, отцу вряд ли нужны ключи, чтобы куда-то войти.

Уют. Посуда помыта, чистота… Хочется подъебать, мол, воры не работают, но за такое же и по роже получить можно. А держать дом в чистоте не считается западлом. Глеб терпеливо дожидается, когда отец свалит, и идет в свою комнату вскрывать пол. Хуй. Все выгребли, а надежда теплилась. Но это ладно, в гараже лежало на черный день, глубоко запрятанное в Евиной машине. Единственная память как-никак. Глеб принимается наворачивать круги по комнате. Она ведь не сказала, когда придет, скорее всего, вечером, а тут этот блюститель нравственности… Плохо. На двери висит чистенькая ментовская форма, Глеб задерживается около нее, оглядев с недоумением, но решает просто выкинуть этот факт из головы. Бред какой-то. Пожарник, мент… Дальше что?

Он набирает полную ванну кипятка, залезает в воду с головой. От ночи хочется отмыться, содрать с себя кожу. Он не чувствует жалости ко всем наркоманам Линдграда, не чувствует и вины. Они сами виноваты. Почему тогда ощущение, что страшно замарался? Тонкая, вязкая пленка отвращения, как жировой нагар на старой кастрюле: если не знаешь как, то не соскребешь. Должна же быть какая-то лазейка, чтоб быстро избавиться от этой мерзости, собственной никчемности, глупости. Какая-то волшебная химия, что очистит прошлое.

Монотонный день. Дождаться, пока вода совсем остынет, долго бесцельно бродить по квартире, вымыть полы в первый раз в жизни, сесть скрести ножом чугунные сковородки, включить телевизор фоном.

— Милиция Петербурга арестовала сотрудников банковской сети за отмывание денег, проводится проверка…

Чем-то себя занять и не думать, не анализировать, не проваливаться головой в прошлое. У всего есть точка отсчета. Рубильник, переключатель, после которого жизнь никогда не будет, как прежде. И появляется это ощущение «другой жизни», будто это вовсе не ты, не с тобой, а с кем-то другим. С персонажем в кино, с соседом по лестничной клетке. Там – не ты, там твое воображаемое «я» спит, живет, взрослеет, переживает. А когда просыпаешься ты настоящий, самое большое счастье хоть на секунду вернуться в то ощущение беззаботности, когда мир большой и интересный, а ты маленький и любознательный.