Книга Верь/не верь, страница 122 – Инна Борисова

Кристина дергает рукой, у нее недостаточно силы, Глеб заворачивает тонкое запястье с лезвием ей за спину.

— Давай говори. Как твоя фамилия?

Он понимает, что делает ей больно, но она, должно быть, привыкла к боли. Любопытство берет свое.

— Серебрякова.

Глеб разжимает руку, присвистнув.

— Да ла-адно. Дочка мэра? И почему я тебя никогда раньше не видел… Куда она тебя сослала? Кан-кан танцевать? Сальсу? Что?

Она не отвечает. Глеб понимает, что больше ничего не добьется.

— Ладно, прости. Я даже школу не окончил, за угон сел. Так что ты не ссы, не тебя одну тут жизнь поебала. – Он протягивает ей руку в примирительном жесте, но Кристина равнодушно делает вид, будто не заметила. Она роется в рюкзаке, достает шприц и ложку. Глеб знает, что будет дальше, и поэтому отворачивается. Когда белокурая макушка валится к нему на колени, Глеб аккуратно укладывает ее в более удобную позу. Серебрякова, какой сюрприз! Лицо ее матери висит по всему городу, а дочка ночует в притоне. Что, неужто прав был Андрей Палыч и власть делает из людей чудовищ? Не отправить на лечение, а просто отпустить…

В комнату заходит Тимка, тащит за руку пьяную женщину с вываливающейся из декольте грудью. Он тычет пальцем на скрюченное тело в углу, женщина расталкивает двух бугаев с черными венами на руках.

— Этого давайте.

Глеб молча наблюдает, как мужики проверяют у тела пульс и, равнодушно пожав плечами, идут открывать окно. То, что там жмур, он уверен на все сто, инстинктивно прижимая Кристину к себе. Она, небось, и не такое видела, но она сейчас кажется ему единственным проблеском света в этой зловонной яме. Ему не жалко их, ему жалко ее. Сколько героина, который лично он привез, она себе вколола? У нее ведь могло быть будущее. Наркоманы всегда казались ему маргиналами, слабыми существами, но она… Спорт, танцы, то, чем занимаются с детства, это же стальной характер должен быть. Выдержка, которой у него самого нет.

На улице потемнело, окно открывается с хрустом срываемого скотча. Жмура раскачивают и выбрасывают в свободное плавание, пальцы сжимаются на плече Кристины. Сука. Он знал, что выносят в подъезд, Кузьпелев ему такое рассказывал, но чтоб так…

— Че, страшно?

Кристина шевелится, перевернувшись на спину. У нее все еще слегка расфокусированный взгляд, но она выглядит явно более довольной.

— Не страшно. А мусора не заинтересуются?

— Ага, будут весь подъезд шмонать в поисках, двери нам выбьют к утру. Дыши. Всем похуй.

Глеб откидывается на спину, прикрывая глаза. До утра бы дотерпеть. Он не может сосредоточиться, ему снова мерещатся шаги, хотя в комнате все лежат.

Квартира встречает пустотой и звенящей тишиной. Хочется заполнить ее звуками, поэтому Глеб идет на кухню, гремит посудой, включает радио и телевизор. Ничего не помогает. Тонкий шлейф материнских духов все еще витает в воздухе, ему хочется сжечь все напоминания о ней. Он разбивает несколько тарелок, они просто выскальзывают из пальцев, несется в комнату, оставляя чайник кипеть. Все семейные альбомы, он должен спрятать все, чтобы не было соблазна. Из комода выпадает фотография, Глеб присаживается, чтоб взять ее и разорвать, но останавливается, часто задышав. Нет. Он не сможет. Эта должна остаться.

– Скучаешь?

— Вставай, алло! – Щеку обжигает пощечина, Глеб сонно моргает, перед ним испуганное лицо Кристины. – Валим. Валим-валим-валим.