Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 44 – Диана Фурсова

— Миледи?

— Голубой зимний плащ Аделаиды, — сказала Алина. — Старый. Если его не сожгли из добрых побуждений.

Мира моргнула, но кивнула и бросилась в гардеробную.

Рейнар закрыл дверь сам.

Щелчок замка прозвучал слишком громко.

Алина обернулась.

— Это ещё зачем?

— Чтобы никто не вошёл.

— Как предусмотрительно.

— Я учусь у вас.

Она уже открыла рот, чтобы ответить, когда Мира вернулась с плащом — действительно голубым, из потёртой шерсти, почти немодным, с тёмной тесьмой по краю.

Алина взяла его в руки.

Ткань пахла старой зимой, лавандой и чем-то очень слабым, почти неуловимым. Не духами. Бумагой.

Хороший знак.

Она провела пальцами по подгибу.

Нащупала плотность.

Распорола ногтем шов.

Изнутри выскользнул крошечный ключ.

Мира ахнула.

Рейнар ничего не сказал.

Но его взгляд стал таким острым, что Алина почувствовала его почти между лопаток.

— Шкаф, — сказала она.

Гардеробная за спальней оказалась узкой, полной тяжёлых платьев, старых коробок, запаха сушёных трав от моли и той женской тишины, которая обычно хранит лишь тряпки и чужие привычки. Но теперь она казалась почти склепом.

Мира отодвинула зимние плащи.

В глубине шкафа, за боковой доской, действительно шла тонкая щель.

Алина вставила ключ в крохотную скважину, скрытую под резьбой.

Щелчок.

Панель отъехала.

За ней стояла небольшая шкатулка, обтянутая тёмно-синим бархатом.

Без украшений. Без гербов.

Очень не похоже на вещь, в которую благородная женщина складывает безделицы.

Скорее на то, во что она прячет последнее, что ещё принадлежит только ей.

Алина взяла шкатулку обеими руками.

Пальцы дрогнули.

Не от страха.

От того, как резко, больно, по-живому внутри кольнуло чужое чувство. Надежда, перемешанная с паникой. Как будто сама Аделаида когда-то прятала эту коробку с дрожащими руками и единственной мыслью: если меня не станет, пусть хоть это останется.

— Открывайте, — тихо сказал Рейнар.

— Я помню, что вы здесь, милорд.

— Я не дал вам забыть?

— К моему глубокому сожалению, нет.

Он ничего не ответил.

Алина подняла крышку.

Внутри лежали три вещи.

Тонкая тетрадь в тёмно-синем переплёте.

Сложенное письмо, перевязанное чёрной лентой.

И маленькая серебряная подвеска в форме детской ладони.

Мира тихо прикрыла рот.

Алина смотрела на подвеску дольше, чем следовало.

Детская ладонь.

Не просто память. Могильный якорь.

Пальцы сами потянулись к тетради.

На первом листе, аккуратным женским почерком, было выведено:

Если со мной что-то случится, значит, я была права.

Воздух в гардеробной кончился.

Алина медленно перевернула страницу.

Внизу шли строки. Неровные местами, будто писавшая то торопилась, то плакала, то стирала слова и переписывала снова.

Мне говорят, что я слаба и не помню половины сказанного. Но я помню запах в чае. Помню, как после него не чувствую ног. Помню, как в коридоре за стеной спорили о сроках, а потом, увидев меня, замолчали. Я ещё не безумна. Если это читают после моей смерти, значит, они победили.

Алина почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Не от текста.

От голоса.

Тихого, сломанного, но отчаянно цепляющегося за собственный разум голоса женщины, которую все вокруг уже списали в удобное безумие.

Она перелистнула дальше.

Сегодня снова приходила женщина в дорожном плаще. Лекарь называл её «миледи», но не по имени. Бригитта боится её, хотя делает вид, что нет. Я слышала смех у служебной лестницы и шаги, будто мужские. Но это не мужчина. Я чувствую её духи — дым и морозные травы. После них у меня болит голова.