Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 200 – Диана Фурсова

Проклятье.

— Люди уже идут к вам, — сказал он.

— Да.

— Быстро.

— Им плохо. Плохо всегда ускоряет доверие.

— Или зависимость.

Вот.

Не просто наблюдение.

Проверка.

Алина подняла подбородок.

— Если вы сейчас собираетесь ревновать меня к местным детям, кашлю и полынной мази, то это будет самый странный разговор в моей жизни.

Марта поперхнулась смешком.

Мира уткнулась в банку.

Дара вообще отвернулась к котлу, но плечи у неё дрогнули.

Рейнар молчал секунду дольше, чем нужно.

Потом подошёл ближе.

Не вплотную.

Но уже достаточно, чтобы его голос, когда он заговорил, услышала только она.

— Я не ревную, — сказал он тихо.

Ложь.

Очень аккуратная.

Очень мужская.

И оттого почти смешная.

— Тогда что? — так же тихо спросила Алина.

Он посмотрел не на людей, не на часовню, не на банки.

Прямо ей в глаза.

— Я вижу, как легко они начнут считать вас своей.

У неё на секунду перехватило дыхание.

Потому что ответ тоже был не про аптеку.

Совсем не про аптеку.

— Это проблема? — спросила она.

Пауза.

Очень короткая.

Очень живая.

— Может стать, — ответил Рейнар.

И вот это уже было слишком.

Слишком близко к признанию.

Слишком неосторожно.

Слишком для них.

Алина отвела взгляд первой.

Потому что иначе либо ответила бы что-то ещё хуже, либо сделала бы глупость прямо в часовне, полной людей, трав и котлов.

Работа спасла снова.

Как всегда.

В часовню вошла Марушка с двумя женщинами и мальчиком лет десяти, у которого опухла щека так, что один глаз почти заплыл.

— Миледи, — сказала она быстро, — этот с зубом с ночи орёт. Мать уже думает, не сглазили ли.

Алина сразу шагнула к столу.

— Сюда. Сажайте.

Мальчик плакал сквозь злость и стыд. Щека горячая, десна распухшая, запах гнили изо рта — всё ясно. Не сглазили. Запустили.

— Мира, горячая вода. Дара, соль. Марта, у тебя есть гвоздичник или что-то похожее?

— Есть, — буркнула та уже на ходу.

Алина закатала рукава.

Часовня окончательно стала лечебницей.

Женщины за дверью уже перешёптывались не “жива ли новая хозяйка”, а “говорят, миледи сама смотрит зубы”, “и травы даёт”, “и за приём не требует монет с тех, у кого дети”.

Любимица местных, подумала бы столичная дура как что-то милое.

Нет.

Не любимица.

Нужный человек.

А это гораздо крепче.

Когда к середине утра толпа у старой часовни стала такой, что Тарр сам выставил двух стражей не для охраны от нападения, а чтобы люди не лезли внутрь разом, Алина поняла: линия уже пошла дальше неё.

Дом, который должен был стать ссылкой, начал собираться вокруг неё как вокруг новой опоры.

Больные шли. Женщины шли. Мужики сперва делали вид, будто привели “бабу с дитём”, а потом сами задерживались спросить про кашель, желудок, гнилой палец или сустав после падения.

К полудню часовню уже называли не часовней.

Аптекой у старого креста.

И это было почти смешно быстро.

Почти.

Если бы не то, что в каждой новой благодарности, в каждом взгляде, в каждом “спаси вас боги, миледи” было ещё и другое.

След.

По которому враг сможет найти её теперь ещё легче.

Она поняла это в тот момент, когда увидела на дальнем краю площади у часовни незнакомую женщину в тёмном платке.

Не местную.

Слишком прямая спина. Слишком чистые ботинки. Слишком пристальный взгляд.

Женщина не подошла ближе. Не попросила трав. Не привела ребёнка.

Просто постояла в толпе, посмотрела, как Алина принимает людей, записывает, приказывает, и так же тихо ушла.