Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 189 – Диана Фурсова

Рейнар не мешал.

Но был рядом в каждой мелочи.

Он сам утвердил список людей охраны. Сам велел перегрузить часть лекарских запасов в отдельную повозку. Сам снял с хозяйственных книг несколько печатей, чтобы их не могли задержать на воротах. И сам, не спрашивая её мнения, добавил к отряду ещё двоих молчаливых мужчин с лицами, на которых было написано: если кто-то полезет к карете миледи, закопают сразу, а объясняться будут потом.

Это раздражало.

И, что хуже, успокаивало.

Проклятье.

Прощание с крепостью тоже вышло не таким, как она ожидала.

Никто не плакал у крыльца. Никто не заламывал рук. И всё же во дворе собралось слишком много людей для “тихого временного перевода по здоровью”. Жёны солдат, две женщины из предместья с детьми, старуха у входа в лечебницу, несколько раненых, которых она вытаскивала в первые недели, Дара в перемазанном переднике, Мира, Марта и даже Грета, упрямо прятавшая глаза, чтобы не показать, как её это задевает.

Леди Эстор прислала не письмо — тёплый плед для дороги, маленькую корзину с сушёной малиной для Марты и короткую записку без лишних слов:

“Если кто-то назовёт это изгнанием, я назову это трусостью тех, кто испугался вашей пользы.”

Хорошо.

Очень.

Но даже это не отменяло факта: её всё-таки выталкивали из крепости.

Просто теперь выталкивали в место, которое могло стать её собственным.

Рейнар спустился во двор уже в плаще для дороги. Не в парадном, не в кабинетном. В том самом тёмном, грубом, с которым он казался не лордом, а войной, решившей проехаться верхом.

Алина ожидала, что он проводит её до ворот и вернётся.

Вместо этого он сел в седло рядом с каретой.

— Вы едете до Бранного? — спросила она, прежде чем успела решить, нужно ли показывать удивление.

— До Бранного, — ответил он.

— Из жалости?

— Из недоверия к дороге.

— Какая романтика.

— Не начинайте.

Плохая искра, ставшая уже почти привычной, скользнула между ними и тут же ушла в холод.

Но её всё равно заметили.

Тарр, конечно. Марта — разумеется. Дара, скорее всего, тоже, хотя делала вид, будто ругается с возницей.

Очень хорошо.

Очень плохо.

Пока они ехали, снег шёл то мелкой крупой, то мокрыми тяжёлыми хлопьями. Северный тракт постепенно менялся: от камня крепостной дороги к разбитой зимней колее, от густого людского следа к пустым перелескам и редким сторожевым хатам. Чем дальше они уходили, тем беднее становился пейзаж. Сначала пропали торговые повозки. Потом — ухоженные дворы. Потом даже мосты начали выглядеть так, будто их чинили молитвой и чужой нуждой.

Рейнар почти не разговаривал.

Только один раз, когда карету слишком сильно тряхнуло на ледяной выбоине, и Алина едва не ударилась о стенку, он мгновенно придержал дверцу снаружи и холодно приказал вознице снизить ход.

Не ей.

Дороге.

Лошадям.

Ветру.

Но её тело всё равно отозвалось на этот короткий жест быстрее головы.

К вечеру впереди показался Бранное.

Сначала — почерневшая сторожевая башня у реки.

Потом — длинный, низкий дом с выбитыми где-то ставнями и крышей, которую латали слишком разными руками в слишком разные годы.

Потом — амбары. Полупустые по виду ещё снаружи. Забор, местами заваленный. Сад, который даже зимой выглядел не уснувшим, а забытым. Две деревни в низине, откуда тянуло дымом, навозом, мокрым сеном и тем особым запахом человеческой бедности, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз приходилось работать в районной больнице в холодный сезон.