Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 191 – Диана Фурсова

Первый амбар пах мышами, плесенью и старым овсом. Половина мешков стояла у дальней стены слишком аккуратной горкой — и уже это было подозрительно. Слишком нарядно для беды. Слишком демонстративно для реального запаса.

Алина подошла, развязала первый мешок сама.

Овёс был серый, влажный по нижнему слою.

— Это корм, — сказала она.

— Разумеется, миледи, — тут же отозвался Шевьен. — Зимний запас...

— Это гниль, а не запас. Этим кормят или тех, кого ненавидят, или животных перед падежом.

Молчание.

Потом конюх не выдержал:

— Лошади этот овёс уже не жрут, миледи. Мы его смешиваем с сушёной ботвой, чтоб хоть как-то...

Шевьен резко повернул голову:

— Тебя не спрашивали.

— А теперь спросили, — сказала Алина. — Как зовут?

— Лайм, миледи.

— С этого часа, Лайм, если увижу, что кто-то затыкает мне человека, который знает правду про корм, я выслушаю его первым. Понял?

— Да, миледи.

Шевьен побелел сквозь зимний румянец.

Хорошо.

Амбары закончились быстро.

Потому что смотреть там было почти нечего.

Половина полок пустовала. Мука — на дне. Соль — в сыром углу и слипшаяся в камень. Сушёные яблоки — с плесенью. Бочонки с маслом — два целых, один вскрыт и уже прогорклый. В зерновой книге, которую принесли с таким видом, будто сейчас предъявят богатство, цифры не сходились так нагло, что ей стало почти весело.

Почти.

— У вас воруют, — сказала она наконец.

Шевьен дёрнулся.

— Миледи, с дорогой, погодой, потерями, пошлинами...

— Нет. — Алина закрыла книгу. — У вас воруют не погодой. Руками.

Рейнар стоял в дверях амбара, скрестив руки на груди, и смотрел не на управляющего.

На неё.

Как всегда, когда она начинала разбирать хаос с тем самым спокойствием, которое в ней самой просыпалось только на почве чужой катастрофы.

— Что ещё? — тихо спросил он.

Алина обернулась к нему.

— Ещё больные люди.

— Откуда вы знаете?

Она посмотрела за амбар.

В сторону деревни.

Там, несмотря на мороз, вились слишком тонкие струйки дыма. У забора торчали двое детей — босые на вид в неподходящих валенках, с красными лицами и тем снулым выражением, какое бывает после затяжной хвори и недоедания. Один из них закашлялся так, что согнулся пополам. Сухо. Долго.

— Потому что в богатом поместье дети не смотрят на чужой обоз как на еду, — сказала Алина. — А в доме, где крестьяне сыты, кашель не слышно отсюда.

Шевьен резко переступил с ноги на ногу.

Вот так.

Попали и туда.

— Людей сюда, — сказала Алина.

— Кого, миледи? — не понял он.

— Старост. Баб, которые ведут дворы. Того, кто знает, сколько у вас больных. Того, кто знает, сколько умерло за зиму. И того, кто врал вам в книги, если это не вы сами.

— Миледи только с дороги...

— Именно поэтому я ещё достаточно зла, чтобы не ждать утра.

Рейнар шагнул в амбар.

Снег с плаща осыпался на доски. Весь его вид говорил ровно одно: хозяйка сказала — делаем.

— Соберите людей, — коротко приказал он Шевьену. — Всех, кого потребовала миледи.

Управитель сглотнул.

— Да, милорд.

К тому времени, как они вошли в дом, Алина уже знала: отдохнуть сегодня не получится.

И, странным образом, от этого ей стало легче.

Дом Бранного оказался лучше снаружи, чем внутри.

И хуже.

Снаружи — просто старый, продуваемый, недолюбленный.

Внутри — давно живущий на остатках прежнего порядка. Мебель тяжёлая, но неухоженная. Ковры — вытертые. Деревянная лестница — скрипучая, с отполированными чужими шагами перилами. В большой зале — сырой холод, несмотря на два очага. В воздухе — затхлость закрытых комнат, подгорелая капустная похлёбка, старый воск и ещё что-то больничное.