Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 3 – Дмитрий Штиль

Зато государство расплатилось сполна. На красной бархатной подушечке несли Звезду Героя России. Посмертно. Высшая оценка эффективности сотрудника. Красивый финал для некролога в ведомственной газете. Я отдал стране всё. И не жалел. Размен был честным: моя жизнь за жизни детей. Арифметика в мою пользу.

Жалел я только об одном. О «глухаре», который висел на мне всю жизнь. Отец.

Незаконченное дело жгло сильнее, чем фантомные боли в разорванном теле. Я ведь и в Контору пошел не за романтикой. Я шел за допуском к архивам. Я думал, что «корочки» ФСБ — это универсальная отмычка к любой тайне СССР. Я облажался.

Громов Александр, главный конструктор закрытого НИИ, исчез 30 августа 1981 года. Человек, стоявший в шаге от запуска реактора нового поколения, просто растворился. Ни тела, ни следов, ни свидетелей. Тридцать лет я рыл землю. Поднимал дела, изучал архивы, вытряхивая крупицы правды. Строил версии: побег на Запад, ликвидация, несчастный случай. Результат — ноль. Пустота.

Если бы он тогда дожал тему… Страна получила бы энергетический козырь, способный перевернуть геополитику. Но история не терпит сослагательного наклонения.

Я смотрел на лакированную крышку гроба и понимал: меня держит здесь не жизнь. Меня держит незавершенное дело. Я так и не спросил: «Батя, ты где пропадал?»

Взгляд упал на табличку. «Громов Максим Александрович». Даты: 08.08.1966 — 30.08.2011.

Ирония судьбы ударила под дых. Отец пропал 30 августа 1981-го. Я погиб 30 августа 2011-го. Ровно тридцать лет. День в день. Круг замкнулся.

— Огонь! — скомандовал офицер почетного караула. Сухой треск холостого залпа СКС ударил по барабанным перепонкам, разрывая ткань реальности. Мир дрогнул. Картинка поплыла, как дешевая пленка в реактиве. Траурный портрет начал меняться, превращаясь в желтый бумажный квадрат. Цифры на нем заплясали. 2011 год рассыпался пеплом. Грохот выстрелов трансформировался в звонкий, бытовой звук.

Блям!

Я моргнул. Кладбища не было. Передо мной была стена с выцветшими обоями в цветочек. На стене висел отрывной календарь. Звук автоматной очереди оказался грохотом упавшей кастрюльной крышки за стеной. Я сделал вдох. Воздух пах не мокрой землей и ладаном, а жареной картошкой.

— Витя! — женский голос донесся словно из другой реальности: теплый, обволакивающе-домашний, с теми интонациями, которые начисто вымываются из памяти годами службы.

— Ты опять сидишь? Иди есть, всё остынет!

Я продолжал смотреть на стену. Взгляд уперся в обои с блеклым цветочным паттерном — типичный советский ситчик, вызывающий щемящее чувство тоски. Рядом висел отрывной календарь. Рыхлая желтая бумага, жирная типографская краска. Красный день календаря. 30 августа 1981 года. Воскресенье.

Поднес руку к лицу. Чужая конечность. Кожа гладкая, без въевшейся пороховой гари, без белых росчерков шрамов от осколков. Суставы сгибались бесшумно, без привычного хруста и ноющей боли, которая служила мне барометром последние десять лет. Тело дышало легко. Насос качал кровь ритмично, без сбоев. «Мотор» новый, с конвейера, еще не знающий, что такое перегрузки, спирт и адреналиновые ямы. В голове — оперативный опыт подполковника ФСБ с позывным «Череп». Того, кто накрыл собой «эфку».

Кем я стал? Я скосил глаза на стол. Красная корочка. Диплом Высшей школы КГБ СССР. «Ланцев Виктор Сергеевич». Выпускник. Лейтенант. Отличник. «Ботаник».