Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 2 – Дмитрий Штиль

В углу метнулась тень. Объект. Тот самый, которого мы пасли полгода. По психопрофилю он должен был открыть огонь на поражение или попытаться уйти в окно. Но он не потянулся к поясу. Он сорвал кольцо.

Ф-1 — «лимонка» — уже сидела в его руке. Усики чеки выпрямлены заранее. Профессионально. Без фанатичных воплей и пафосных речей. Буднично, как окурок бросают.

— Ложись! — рявкнул я. Голос сорвался на фальцет.

Боевик катнул ребристый корпус гранаты в центр комнаты.

Сухой щелчок запала, затем глухой стук металла об пол. Граната завертелась юлой. Раз, два… Запал УЗРГМ-2. Время замедления — 3,2–4,2 секунды. В закрытом помещении — гарантированный фарш.

У меня было мгновение. Я мог всадить пулю в террориста. Я мог откатиться в коридор. Я мог упасть за перевернутый стол. Инстинкт выживания орал: «Беги!».

Но в комнате были дети.

Девчонка смотрела на гранату обреченно. Она знала, что это. Пацан всё еще улыбался, следя за вращающейся железкой. Ему было любопытно.

Мозг отключился. Сработали рефлексы, вбитые годами тренировок. Череп не думает. Череп действует.

Я не прыгнул в сторону. Я рухнул вперед.

Всем телом, всей массой. Животом на ребристый чугун. Вжать его в пол, накрыть собой, стать живым мешком с песком. «Броник пятого класса, — мелькнула шальная, чисто оперская мысль. — Керамика выдержит. Ребра переломает, кишки отобьет, но выживу…»

Я успел заметить, как в дверном проеме выросла фигура головного из группы захвата. Увидел, как зажмурилась девочка. А потом мир погас, сменившись ослепительно-белой вспышкой.

Тьма не наступила. Сознание не погасло. Мозг, лишенный притока крови, по инерции продолжал фиксировать картинку. Или это была галлюцинация умирающего сознания — последняя вспышка нейронов перед окончательным распадом. Я остался. В качестве зрителя.

Похороны проходили по первому разряду. Стандартная процедура для погибших при исполнении. Серое небо, мелкий, противный дождь, блестящие от влаги плащи. Все по уставу. Без истерик.

Оперативный состав стоял плотной коробкой. Мои волки. Обычно шумные, злые на язык, сейчас они молчали. Лица каменные, непроницаемые. Профессиональная деформация: эмоции — внутри, снаружи — бетон. Но я видел глаза. Там была пустота. Когда уходит вожак, стая чувствует растерянность.

Спецназ держался особняком. Парни стояли в форме, надвинув береты, их позы говорили красноречивее слов. Плечи опущены, кулаки сжаты. Вина. Тяжелая, въедливая профессиональная вина группы прикрытия. Не уберегли. Не успели. Не спасли «Черепа».

Здоровенный боец — кажется, пулеметчик — смотрел в землю, сжимая кулак до белых костяшек. Другой, командир группы, держал строй, но под глазом у него предательски дергался нерв. Я хотел рявкнуть: «Отставить сопли. Это был мой выбор. Работа такая». Но эфир молчал. Я был вне зоны доступа.

Смотреть на собственный гроб — занятие странное. Страха не было. Была досада. Как при срыве операции, которую готовил полгода.

Я скользнул взглядом по портрету в траурной рамке. Фото с удостоверения. Других не нашлось. За сорок пять лет я не нажил ни семейного альбома, ни жены, которая рыдала бы сейчас над гробом, ни детей, спрашивающих: «Почему папа спит?». Мой личный баланс был нулевым. Служебная квартира, служебная машина, служебная жизнь, служебное фото.