Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 7 – Дмитрий Штиль

Но теперь, когда адреналин схлынул, включилась холодная аналитика. Это была не спонтанная эвакуация. Это был механизм. Смазанный, отлаженный, безупречный. Меня остановили не потому, что я нарушил порядок. Меня остановили, потому что я стал неучтенной переменной в уравнении, которое решали на самом верху. Кто? Андропов? ЦРУ? Я лежал в теле молодого отличника, которого в Вышке хвалили за прилежание, и чувствовал себя матерым волком, запертым в клетку с канарейками. Внутри — опыт двух чеченских, инстинкты убийцы, цинизм опера. Снаружи — «Витя», маменькин сынок, удобный и безопасный.

Рука дернулась к карману брюк. Рефлекс. Проверить смартфон, маякнуть своим, запросить поддержку. Пусто. В 1981 году нет смартфонов. Здесь вообще нет поддержки. Ты один в поле, и поле это заминировано. Я сжал кулак, вгоняя ногти в ладонь. Боль отрезвляла.

Тишины не было. Дом жил. За стеной бубнил телевизор, на кухне капал кран, с улицы доносился лязг трамвая на повороте. Каждый звук бил по нервам, как молот по наковальне. Мозг, привыкший в «зеленке» фильтровать шорохи, не мог отключиться. Сон пришел под утро. Тяжелый, черный, без сновидений. Как провал в яму.

— Витя… Вставай. Голос матери пробился сквозь вату забытья.

— Первый день все-таки. Опоздаешь — неудобно будет.

Она произносила это с придыханием. Для нее моя служба была не работой, а вхождением в касту избранных.

Я открыл глаза. Семь утра. Серый свет сочился сквозь тюль, падая на отрывной календарь. 31 августа 1981 года. Понедельник. Жизнь перелистнула страницу. Вчерашний день умер.

Сел на кровати. Молодое тело отозвалось легкостью — ни хруста в коленях, ни тяжести в пояснице. Но внутри, в груди, стоял тот же холод, что бывает перед штурмом. Когда группа уже на исходной, предохранители сняты, и обратной дороги нет.

— Рубашку погладить? — спросила мама из-за двери.

— Не надо. Я сам.

Шкаф скрипнул, выдыхая запах нафталина. Одежда висела на плечиках, как униформа. Белая нейлоновая рубашка. Темные брюки. Пиджак фабрики «Большевичка» — полушерстяной, колючий, мешковатый. Родители купили его «на выпуск», чтобы было «прилично». Я надел его и подошел к зеркалу. Из стекла на меня смотрел чужой человек. Пиджак сидел плохо, топорщился на плечах. Это была не одежда — это был камуфляж. Маскировочный халат, позволяющий слиться с серой массой советской интеллигенции. В этом костюме нельзя быть собой. В нем можно только играть роль.

Лицо гладкое, чистое. Ни морщин, ни шрамов. Только глаза другие. Чужие. Глаза мужика на лице юнца.

— Сиди тихо, Череп, — прошептал я отражению. — Не рычи. Не скалься. Твоя задача — мимикрия.

На кухне пахло овсянкой и сливочным маслом. Мама поставила передо мной тарелку. В чашке с золотой каемкой чай, бутерброд с сыром.

— Ешь, Витя. Тебе силы нужны. Работа серьезная…

Я ел механически. Закидывал топливо в топку. Ложка звякнула о стекло. Этот звук — звонкий, домашний, уютный — ударил по нервам сильнее, чем лязг затвора. Мир продолжал жить по расписанию. Люди шли на заводы, дети в школы. Никто не знал, что вчера исчез человек, который мог дать этой стране бесконечную энергию. Никто, кроме меня.

Самым трудным будет не режим. Не проверки. Не сейфы с грифом «Секретно». Самым трудным будет носить эту маску. Притворяться восторженным лейтенантом, когда хочется взять кого-нибудь за кадык и спросить: «Где он?».