Книга Багряный рассвет, страница 139 – Элеонора Гильм

— Ты себе цены не знаешь, Богдашка. Гляжу на тебя: будто ангел. Ликом светел, волосы длинны да белы, доброта в глазах. Ты возмужал, знаешь тайное, на хорошем счету у сотника. Всякая за тебя с радостью пойдет. Ежели откажет – ее глупость.

Сусанна встала, и он внезапно увидал, какой усталостью веет от лица ее, словно посеревшего от перенесенной утраты. Как красны глаза, словно недавно рыдала. Как поникло лицо – еще недавно молодое, свежее, счастливое, теперь оно казалось безжизненным.

Не Нютка она – а вдова казачья Сусанна… Только он по-прежнему звал подругу так, словно сохранял память о прошлом, когда он был ребенком, когда живы были Фома Оглобля и Петр Страхолюд.

— Ежели есть надежда на счастье, иди, борись. А не то…

Нюта то ли вздохнула, то ли всхлипнула. Полюшка, что так и сидела на его коленях, завозилась, как непослушный котенок, принялась крутить пуговицы на кафтане.

— Успевай, Богдан. А не то останется тебе только память… Да крест погнутый.

Молвила, сгребла в ладошку что-то под рубахой – он отвернулся, не понявши, вдруг с горя чудит, а она спряталась в бабьем углу, за занавесью – только подол взметнулся.

Он подождал. Видно, хозяйка закончила свою речь и не желала выходить к нему. Горе бабье – нет его горше.

— Богдашка, меня, меня… – залопотала Полюшка, будто решив вслед за матерью сказать свое слово. – Же, же!

Все не мог уразуметь ее бормотание и, лишь наклонившись к ней, понял: себя она прочила в женки.

Богдан поцеловал девчушку в лоб, отодвинув темные, взлохмаченные волосы. Потом сказал погромче, чтобы расслышала хозяйка: «Спасибо за совет, Нюта!» – и вышел во двор.

Падал снег.

Волешка и Евся обнимались на крыльце, шептались на своем, вогульско-остяцком. В том не было бесстыдства – только желание жить да любить вопреки смерти. Богдан пошел к Афоне: надобно добыть охры да подновить солнце на воротах Петра Страхолюда – пусть оберегает его семью.

И в Тару он пойдет, поедет, полетит соколом быстрокрылым – пусть Виня вновь откажет, ежели ей так угодно. А он будет звать раз за разом, напоминать про ее шепот: «Суженый мой».

На Дмитрия Солунского^[114] она проснулась. Заплела косы, надела рубаху грубого льна, замесила тесто для пирога с рисом и изюмом в большой-большой квашне. Надо накормить всех: и детишек, и гостей, и покойного мужа.

А когда пирог был готов, вытащила из печи и молвила самой себе глупое:

— Не воскреснет он. Не воскреснет.

Готовила и кашу, и рыбную похлебку, и горох. Жаль, до дюжины блюд не хватило. Зачем их столько? То казалось ей расточительством. Дочка и сынки помогали: мыли, таскали водицу, утешали мать. Фомушка, что не гнушался бабьей работы, чистил да потрошил рыбу. Даже Тимоха был тих и задумчив вопреки обычному.

К обеду сготовила всего, что надобно. И принялась ждать.

— Выходи! – гаркнул у ворот молодой голос.

Сусанна выскочила, по пути завела детишек к доброй соседке, чтобы приглядела.

До кладбища ехали на санях: в одних, запряженных гнедым жеребцом, теснились Богдан, Домна да Сусанна с Оленой, в других – с черным, увесистым мерином под хомутом, – Ромаха, Ивашка и Афоня.

Домна обнимала подругу, шептала что-то ласковое. Когда показались укрытые снегом могилы, заморгала так часто, что ясно было: прогоняет слезы.