Книга Багряный рассвет, страница 140 – Элеонора Гильм

Сусанна поклонилась мужу, поцеловала крест на его могиле, оставила светоч и пирог – тот самый, что он любил. В часовенку близ Знаменского кладбища стекался люд, начиналась панихида. Голос батюшки Варфоломея разносился по округе, окутывал благостью живых и усопших.

В этот день поминали сердечной молитвой тех, кто защищал землю русскую от ворогов, кто шел вослед за Дмитрием Донским, атаманом Ермаком, Дмитрием Пожарским.

Не сосчитать, сколько здесь, в Тобольске, да иных городах схоронили воинов – тех, чье имя дорого было лишь семьям их да сослуживцам. Прах скольких из них рассеян был по сибирским лесам да рекам, а здесь осталась пустая могила – как у Петра Страхолюда.

Муж, что погиб в стычке с татарами, почитался в этот день вместе с иными защитниками. О Петре Страхолюде отец Варфоломей говорил сейчас горячими словами. Гордость вперемешку со слабостью бабьей, запоздалым желанием уберечь мужа от смерти, стекали горячими реками по ее лицу.

Сусанна молилась. Одесную стоял Богдан, ошую^[115] – Домна. А когда она не нашла глазами Ромаху, то удивилась. Да тут же о нем забыла.

Потом, долгое время спустя, она вышла из церкви, утирая слезы. И увидала Ромаху на могиле. Склонив голову, о чем-то просил он старшего братца. Увидав вышедших из часовни, тут же оборвал свою речь, будто холодный хиус мог донести до них слова.

* * *

В Петровой избе сели за стол, вспомнили хозяина добрым словом. Все утешали Сусанну и осиротевших детишек. Ромаха больше молчал, только косил темным глазом, вздыхал громко-громко, от души ел пирог.

Детишки не ревели, пережили уже горе горькое, только Полюшка кусала нижнюю губу до красных пятнышек. Она все косилась – на другом конце стола лежала отцова ложка. Петр Страхолюд должен был трапезничать с ними в последний раз.

— Почивай с миром, друг мой честный, – сказал Афоня.

— Ежели бы не Петр, я… – молвил неясно Волешка.

Его женка, Евся, гладила мужа по крепкой руке, обтянутой небеленым льном, и, услыхав что-то ведомое ей одной, побежала к зыбке – там мирно спала дочь.

Внезапно отворилась дверь, безо всякого стука – так и надобно являться к столу, где поминают.

— Всем здравия… Уж простите, ежели не вовремя… Сусанна Степановна!

Она сквозь туман, живший в голове, увидала Никифора Бошлы. Удивилась, чего ему надобно, ведь не знаком был с Петром. Но благодарно кивнула, молвила что-то, позвала к столу.

Казаки косились на гостя в дорогом кафтане. Ромаха сказал Тараске что-то неясное на ухо, мелькнуло «жених», тот залился диким, неуместным смехом. И не мог угомониться, пока Афоня не шикнул на них.

Бабы, казачьи женки суетились, убирали кости да обгрызенные корки, ставили новые блюда с яствами, кувшины с медовухой. А Сусанна словно барыня сидела – так решила Домна, добрая подруга.

— Помощь надобна будет, проси, – молвил Никифор.

Грохот перебил его слова, брызги полетели во все стороны, особенно на богатого гостя. А следом запричитала Евся: «Какая неуклюжая». Бабы принялись утешать ее.

— Всегда рад услужить… – продолжал Никифор, спокойно отряхивая брызги с кафтана, шитого серебром.

Сусанна отчего-то вспомнила, как муж настойчиво предупреждал: «Слухи про него дурные идут по городу». Как ревновал тогда Петр, как ярился… Она тряхнула головой, чтобы отогнать прилипчивые воспоминания, а Ромаха, решив, что хозяйка отказывается от назойливой заботы чужака, молвил: