Книга Багряный рассвет, страница 1 – Элеонора Гильм

Она любила предрассветное время, когда все обитатели избы еще спали.

Кутался Фомушка – нарочно для него подбила одеяло медвежьей шкурой, лишь бы не мерз. Тихонько посапывала дочурка – счастье, сероокое да темноволосое. Скоро зыбка станет ей мала. Быстро бежит время, как сибирская реченька по камням…

Сусанна вздохнула и подставила ладони ласковому огню. Уютно пахнуло дымком и смолистым духом. Привыкла она к чувалу – этот малый очаг, следуя обычаю местных народцев, завела в избе. При свете его удобно растапливать печь, заниматься утренними хлопотами, прясть.

Там, за бревенчатой стеной, – мороз. После ночи студеным тянет от окон, закрытых ледяными пластами.

Впереди – долгий день. Только он вовсе не страшит. Привыкла, обжилась, сколько лет уж тянет на себе немалое хозяйство. Быстрой рукой заплела косы, надела чистую рубаху, подпоясалась красным, плетенным своей рукой поясом. Чуть подумав, выбрала теплую, подбитую куделью однорядку.

Пора и за хлопоты приниматься. Она вытащила закваску, понюхала – не испортилась ли? Взяла берестяную кужонку^[1] – довольно муки, чтобы замесить тесто на три каравая.

— Тр… ф… м-м… Тр-р-р…

Застонал, заворочался муж. Сусанна подавила в себе неотступное желание подойти, погладить по разгоряченному лбу, утешить.

Нет.

Скинет руку, поглядит недовольно… Пусть сон подарит ему покой и забвение. А не жена.

Уже сколько минуло, а все не забудет да не простит.

— Хозяйка, я тут.

Низкий девичий голос, что тверже обычного выговаривал слова, оборвал ее неспокойные думы. Сусанна отозвалась ласковым:

— Молочка выпей, да за работу.

У остяков звали ее Евья. При крещении по настоянию хозяйки нарекли Евсевией, Евсей – чтобы новое имя казалось знакомым. Появилась она в их доме больше года назад. Петр привез Евсю из селения остяков^[2], что уничтожено было тайной хворью. Друзья отговаривали, твердили о сглазе, а Сусанна решила взять девчонку.

О том не жалела ни единого мгновения. Евся схватывала на лету русские слова, научилась молиться, бить поклоны. Помощницей оказалась ловкой и неутомимой.

Евся налила из кринки молока, осушила залпом, будто пьяница – сладкое вино, вытерла белые усы, нацепила теплый тулупчик с хозяйкиного плеча и пошла в сараюшку – доить коровенку Княтуху.

Муж вновь забормотал что-то неразборчивое, но оттого не становившееся менее мучительным. Разбудить да пожелать доброго утра? Но руки Сусанны проворно колдовали над хлебом, сажали ноздреватый ком теста на капустный лист, ставили его в печь. И вовсе не спешили к Петру Страхолюду.

Заворочалась в зыбке дочь. Она просыпалась вместе с матушкой, словно чуяла, что бабья жизнь такая – неугомонная, начинается с первыми петухами. Некогда нежиться в постели, лентяйке стыд да позор.

— Спи, милая. – Сусанна отряхнула муку, налипшую на руки, подошла к зыбке, пригладила взъерошенные темные волосы, поцеловала лоб – и дочка, пробормотав: «Ма», вновь заснула.

— Хозяйка, а хозяйка! – Евся все не могла запомнить, что звать ее надобно Сусанной иль теткой Нютой, предпочитала ясное «хозяйка». – В ворота колотить. Сыина^[3].

Сусанна привыкла, что помощница добавляла остяцкие словечки к месту и не к месту, но от ее «сы-ыина» мороз пробежал по телу – будто какое-то предчувствие охватило Сусанну. Она перекрестилась на лик Богородицы, и морок прошел.