Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
— Зря, что ль, Богдашка оставлен? – утешал его Петр, хоть и знал: на отрока пока надежды мало. — Твоей Сусанке вера есть. А моя… Чего бы не учудила? – пробормотал Афоня и осекся, услыхав, как Свиное Рыло и его товарищ заворочались. — Есть, – ответил Петр, и что-то в его голосе не понравилось Афоне. Он отложил нож и слишком сырое полешко – лучин с него не настрогать. — Зря ты так. Бога гневишь. – Не дожидаясь ответа, Афоня встал с лавки и, вытянув руки, зевнул на всю избу. Потом, когда уставшие казаки уснули и сотрясали избу молодецким храпом – больше всех старался Афоня, когда тепло стало потихоньку выветриваться, ускользая через щели в потолке и двери, Петр все не спал. И думал, гневит он Бога или просто испытывает законное негодование мужа, знавшего о женкином непотребстве. Кто бы ему сказал… * * * — Сынок – удалец, сколько наколотил! Ай да Богдашка! Домна улыбалась во весь рот и разрезала острым ножом рыбьи тушки, выгребала запашистую требуху, бросала псам. Морозец не успевал прихватывать – кишки тут же исчезали в жадных ртах. Сусанна обмазывала рыбу крупной солью, своей, тобольской. Потом кидала в корчагу – одну за другой. Пробовала рассол, морщилась от ядреного духа свежей рыбы и тащила новую посудину – плетеный короб. Там рыба будет храниться и безо всякой соли, замороженная, до весеннего тепла. Богдашка и его ровесники, парнишки, коих отцы оставили дома в помощь семьям, опробовали дедов способ. В одном угожем месте, у малого притока Иртыша надолбили проруби, нашли, где рыба спит, да вытащили ее, сонную. — Ты чего ж, подруга, смурная? Тут и рыба, на тебя глядючи, перепортится. Полные щеки, подъеденные оспой, так задорно тряслись, смех – без особой причины, да от души – был таким заразительным, что Сусанна невольно ответила улыбкой. — Ишь как, сразу лучше стало. — Все ты выдумываешь, макитрушка, – сказала Сусанна, выделив голосом последнее словцо. Дальше работали они молча, только Домна затянула бабью песню про долю – такую нельзя не подхватить. Ой по тропочке я, девица, хожу, Ой по тропочке я, девица, гуляю, Песни я соловушкой пою Да по милу молодцу скучаю. Ой за прялкой, молодуха, я сижу, Ой за прялкой, молодуха, я печалюсь, Песни грустной пташкою пою Да по воле девичьей скучаю. Ой, с утра до ночи не присесть, Баба я, старшуха и хозяйка, Песню грустную теперь не спеть, Пятеро по лавкам – поскучай-ка! Ой, от слез красны мои глаза, Горя горького – три сажени. Не жена теперь – вдова, В темную одеженьку обряжена, Ой, по тропочке я, старая, хожу, Ой по тропочке я, старая, гуляю, Песни внучке я своей спою, Пусть про долю бабью-то узнает… Руки на морозе покрылись коркой – пальцы застыли так, что и чуять их перестали. Обе облегченно выпрямили натруженные спины, когда последняя рыбина, красная, ладная, упала в короб. — Гляди-ка, икрицы сколько. Дай-ка пожарим, – решила Домна. Кто бы с ней спорил. Скоро на чувал поставлена была глиняная сковорода, туда налито маслице конопляное, летом выжатое. А как зашкворчало – кинули икрицы, посолили и принялись ждать, когда подойдет. Евся переворачивала, следила, чтобы икра не сгорела, доводила кашу – той лишь настояться в печи. — Исть хочу! – громко вопила Катька, девчушка трех лет с чудными волосами. Глянешь, вроде русые, как у матери, а на солнце иль при свете лучины – с рыжеватым отблеском. – Исть! – И повисла на руках у Домны. |