Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
Волешка и Богдан принесли Сусанне Петрово жалованье – пять рублей, четверть ржи и две четверти овса. Кряхтя, засыпали в амбары, велели беречь от мышей да гнили и не забыть уплатить государю десятый сноп[112] – словно, ставши вдовой, Сусанна лишилась и разума. Так же думали и родители. Мальчишка с Курбатова подворья приносил весточки с изрядным постоянством. В очередной писано было: «Зимой, на Рождество иль позже, отец к тебе приедет, проведать да помочь во вдовьей маете. Дочка, отчего же ты упрямишься?» От одной мысли, что Степан Строганов – крупный, шумный, веселый, – появится в ее доме, обнимет дочку и внуков, заведет очередную байку, повезет на Базарную площадь и затеет торг, ей становилось легче. Она ждала зимы, стужи, ледяных ветров, что прилетали из степи. Ждала покоя. И скрывала ото всех ничтожную надежду. Уложив детишек, пряла, шила, штопала одежонку и думала. Ежели Петра не нашли, не отыскали ни на суше, ни на дне озера, вдруг он… И тут же трясла головой, молилась и просила Богоматерь вразумить ее. — Ежели я останусь здесь, не поддамся искушениям, ты поможешь мне? – Сжимала мужнин крест и шептала средь молитвы дикую, глупую просьбу. Дева глядела на нее кротко, со всепрощением. Так проводили они вечер за вечером. * * * — Богдашка, ты чего свадьбу-то не играешь? – Тараска обнимал за пояс девку, по виду – остячку или вогулку. Она смеялась, обнажая крепкие зубы и розовые десны, словно тоже усмотрела что-то забавное. — Всему свой срок. — Гляди, Винька подцепит тарского казачка, забудет про тебя. Даром что порченая… Богдан очнулся, когда услышал девичий визг, когда ощутил, что кулаки его бьют по Тараскиной груди, защищенной тегеляем, – благо не по лицу. И, что самое жуткое, стало ему легче – будто змей, грызший его внутренности, успокоился, насытившись чужой болью. Разве так можно? Разве пристало такое характернику, что должен исцелять раны – а не наносить их своей карающей рукой… Петр Страхолюд как-то сказывал, что Фома Оглобля, отец, во гневе был неистов. Многие боялись его. Лишь снадобья да заговоры помогли ему усмирить свой нрав. А Богдану все говорили: спокойный ты, без огня… Ошибались, унаследовал отцову ярость. Тараска со злостью плюнул на землю, велел девке отряхнуть ему спину – налипло и снега, и помета, и сора – как и всегда на Базарной площади. Погрозил Богдану: — Я ж тебе!.. — Чего ты мне? Не лезь к людям – и бит не будешь, – спокойно ответил, будто недавно не мутузил его. А разве был за Тараской большой грех? Виня, милая Савина, и верно, не была невинной. Да не хотел слушать погань из чужих уст. Богдан побрел домой – время было вечернее, зябкое. В избах горели огоньки, смеялись мужики, по двору бегали детишки, тявкали чужие псы, а он ощущал себя так, словно нет у него дома – своего дома, гнезда, где ждет голубка. С Виней вышло глупо. Когда вернулись они с озера Чаны в Тарский острожек, она тут же, позабывши про свои жаркие клятвы, пошла домой. Да и кто бы на нее обижался – считали девку пропавшей, а тут раз – и вернулась к родичам. Минул день, второй… Богдан сидел у костра с казаками, уплетал кашу, слушал байки. И вдруг знакомый голос позвал его: «Суженый». Виня утянула его подальше, поцеловала со всей страстью, подарила ширинку[113], тонкую, шелковую, расшитую по-княжески. А потом молвила тихонько: |