Книга Багряный рассвет, страница 138 – Элеонора Гильм

— Батюшка рад, что я вернулась. Как угнали нас, так чуть не помер, все лежал, не вставая. Удар у него, сказывают, был. Не смогу с тобою уехать, батюшке нужна.

Она вздохнула и подняла голову. Богдан сразу увидел, как она переменилась: сарафан дорогой, неведомо какой ткани, душегрея с соболем, шапочка, в каких богатые девки ходят.

— А кто твой батюшка-то? – спросил зачем-то, хоть и так все уразумел, не зря тарчане кланялись ей, узнавши.

— Сын боярский Борис Иванов.

Нет такой знати в Сибири, что не может породниться с казаками. Отец Вини наверняка из обычных служилых, ходил встречь солнца да получил награду от царя.

— Помочь могу, снадобье дать иль…

— Богдашенька, не надобно. Лучше стало батюшке. Не могу тебя позвать, не до свадьбы…

— Значит, вернулась домой – и сразу нос воротишь. Не надобно мне… И о свадьбе речи не вел. Прощай, Савина. – Богдан поклонился девке, ясырке, что за несколько дней стала родной.

Она лепетала про суженого, приходила потом к пристани, откуда струги уходили в Тобольск, искала разговора с ним. А Богдан словно окостенел. Молвил пару слов: «Прощай, не поминай лихом».

Не надобен – и спросу нет.

Он снял шапку – от воспоминаний стало жарко, будто ранняя зима обратилась в теплое лето. Афоня сказывал, отряд казаков да служилых поедет за солью на Ямыш-озеро, с остановкой в Тарском остроге. «Тебя отправлю», – молвил десятник Афоня и подмигнул.

Он прошел мимо своего дома…

Да полно, может ли он назвать так избу Афони и Домны? Благодарен им несказанно, дорастили сироту, вывели в люди… Только надобны ему свой дом да своя семья.

На воротах Петра Страхолюда охристое солнце уже не сияло – поблекло без хозяина. Богдан шепнул: «Мир праху твоему», – и отворил калитку.

Во дворе было тихо – псы дремали. Белонос, увидав его, вяло гавкнул и вернулся в теплую будку. Волешка, заслышав чьи-то шаги, выглянул из скотного двора, поздоровался и тут же вернулся к работе. Повезло Сусанне с помощниками, не останется она без мужских рук.

Хозяйка и Евся возились в бабьем углу. Увидав его, тут же посадили за стол, принялись кормить похлебкой да пирогами. Отказываться не стал – брюхо сводило от голода. Лишь здесь понял, что весь день бегал не евши.

— Бог дан! – запищала Полюшка, залезла к нему на колени. И как мать ни строжила ее, толку не было. Кровь не водица – вся в родителей.

— Пусть сидит, не ругайся, Нюта, – попросил он.

Девчушка, что любила его пуще родных братцев, словно даровала ему силу и веру в то, что все будет хорошо.

— Полюшка мне будто сестрица. – И тут же ойкнул – вредная девчушка ущипнула его за бок, видно, из озорства.

Остячка, почуяв, что гость пришел с каким-то разговором, поглядела на дочку, спящую в зыбке, и ушла, укутавшись в теплый плат. Сусанна отложила свое рукоделие и ласково молвила:

— Что, Богдан? Худо на душе?

Сразу вспомнилось ему, сколь меж ними всего было: девка, купленная да привезенная в далекий острожек, и мальчонка, коему нужна была забота. Там, на Рябиновом берегу, они стали друзьями. И теперь Нюта сразу поняла, что на сердце его неспокойно.

— Буду я в Тарском острожке. Как не прийти к Вине, не посмотреть в глаза? А ежели она уж обручена с кем… Беден я, простой казак… Кто я супротив дочки из такой семьи?

Богдан говорил сбивчиво, будто слова все растерял по дороге. Как выразить то, что захлестывало его, что билось внутри? Рисковать, идти за счастьем или отступиться?