Книга Багряный рассвет, страница 141 – Элеонора Гильм

— И без того есть кому позаботиться о вдове Петра Страхолюда.

Никифор усмехнулся, но остался за столом. Он посидел недолго – лишь чтобы поднять ковш за почившего. Ушел, вновь молвив хозяйке про помощь свою и расположение. Будто бы нарочно позорил Сусанну – а ей до того дела не было. Все глядела на мужнино место под иконами, на блюдо с кутьей, на ложку – и будто чего ждала.

Дальше все шло спокойно, как заведено.

Кивали стрижеными головами казаки из Петрова десятка и другие его товарищи – иных знала только по лицу – и говорили немало хорошего. Поминали, как честен был, как храбр Петр Страхолюд. Скольких спас он, скольким дал верный совет.

— А Прокофий, боярский сын, отчего ж не явился, – сказал на прощание кто-то из казаков, словно нельзя было помянуть почившего где-то в ином доме. Скорбь-то в сердце.

И только о том молвили, как в избу Сусанны, пригнув косматую голову, зашел Прокофий Войтов, боярский сын – его видала только издали, знала, что муж его уважает… «Уважал», – подумала Сусанна и громко выдохнула – лишь бы не залиться горючими слезами.

Прокофий сел к столу, отведал кутьи и блинов, выпил медовухи, отказавшись от хлебного вина, и, вставши, молвил:

— Добрым воином был Петр Страхолюд, всякому пример… Ты, женка, гордись им, в чести воспитывай сынков.

Он махнул короткопалой рукой на ребятишек, прижавшихся к печке.

— Подрастут, станут казаками. Глядишь, вместе успеем на ворогов сходить. Да и вот еще… Ежели в чем нужда будет, приходи.

Сусанна поклонилась, молвила благодарственные слова. А когда Прокофий вскоре засобирался в Кремль, не жалела о том. Ей вовсе не хотелось думать, как будет она провожать в поход сынков, тревожиться и лить слезы о них… Так растравила себя, что попросила прощения у гостей, вышла на холодный воздух, прогоняя тоску и страх перед грядущим.

Кто-то обнял ее за плечи – увидала, рядом Домна и Богдан, верные друзья.

* * *

Допили-доели. Иные служилые, выходя, еле стояли на ногах, горланили вовсе не поминальные песни, развеселые – а иначе не бывает.

Ромаха остался последним. Он ерошил волосы своему сынку, Тимошке, и Фомушке, толковал о чем-то с ними, словно со взрослыми, позволил Полюшке взобраться на колени – в младшем отцовом братце она искала защиты и утешения. За одно это Сусанна готова была простить родичу прошлые грехи.

— Спасибо тебе за хлеб, соль. Пойду.

Изменился он, серьезным стал, сильным, думала Сусанна. Ни одного пустого слова, ни одного намека или неподобающего взгляда за эти месяцы.

Ромаха медленно натягивал кафтан – нового сукна, багряный, но с огромной дырой под мышкой. И так несуразна была эта прореха, что Сусанна забрала у него кафтан, велела посидеть с детишками. Отыскав в сундуке яркие лоскуты, принялась штопать, напевая что-то про добра молодца.

Когда алые заплатки поселились под обоими рукавами, она протянула Ромахе кафтан и молвила:

— Теперь иди.

Он послушно оделся. У самого порога вдруг спросил:

— Ежели потом, когда минет время… Будешь?.. Ты да я?

И беспомощно умолк.

Сусанна подошла к столу, где было убрано все оставшееся после празднества. Все, кроме одного: миски с варевом, ложки и канопки у красного угла – там, где должен был сидеть Петр.

— Не ведаю, – сказала она и взяла в руки ложку.

Эх, ежели бы та могла сохранить тепло мужниных пальцев. А так холодна и равнодушна…